Наоми не вздрагивает, она, блядь, улыбается мне поверх монитора, и я начинаю опасаться, что сотворил монстра, но вдвоем гореть в аду будет в два раза приятнее.
Мы с Линком устроились на веранде в его доме, крупные хлопья снега порхают снаружи, напоминая времена, когда ожидание Рождества не приносило такого умиротворения, как сейчас. Стоило первым снежинкам упасть на землю, как в животе непременно поселялась досада, хотелось ухватиться за это чувство и вырвать его из себя, но ничего не получалось. Каждый год я загадывала одно и то же желание, но оно все никак не исполнялось.
Сегодня здесь так безмолвно, только шум переносного обогревателя нарушает тишину, и я начинаю влюбляться в каждый новый день, проведенный в этих стенах, за высоким забором и зеленью деревьев. Мне нравится просыпаться в объятиях Линкольна, нравится смотреть, как он ворчит, сжигая очередную стряпню, но все равно не перестает стараться. Я почти не помню эпизодов, когда после застолья с ним бежала в уборную. Конечно, глупо надеяться, что мое расстройство испарится в одночасье, я все еще испытываю нечто вроде желания впиться в собственные ребра и причинить себе боль любым способом, но потом его голос возвращает меня в настоящее, и я напоминаю себе, что есть вещи, ради которых стоит бороться.
– Ты не замерзла? – спрашивает Линк, поправляя одеяло, обернутое вокруг моего тела. Он спрашивает каждые десять минут, и это настолько мило, насколько вообще возможно, у меня щемит сердце.
– Я в порядке. Сколько еще осталось?
Линк смотрит на часы.
– Пятнадцать минут. Уверена, что хочешь посмотреть?
Прижимаюсь к его боку, не испытывая ничего, кроме тепла: ни волнения, ни страха, ни чувства вины.
– Да, – твердо отвечаю, переводя взгляд на экран ноутбука, где видна пустая комната с рядом кресел. Напоминает импровизированный зрительный зал, но с белыми стенами и решетками на окнах. – Я хочу убедиться.
– Хорошо. – Ему это не нравится, но одна из вещей, которые я так люблю в этом мужчине, – это то, что он не ломает мою волю. – Если в какой-то момент тебе покажется, что это слишком, скажи, и я остановлю трансляцию.
Проходит некоторое время в тишине, люди один за другим занимают свои места, мужчины, женщины, даже директор исправительного учреждения. Но главные зрители сегодня здесь мы. Иронично, ведь точно так же когда-то на меня глазели десятки чужих глаз. Интересно, чувствовал ли кто-нибудь из них желание сбежать, пока все не зашло слишком далеко? Там не было решеток, но я ощущала себя запертой в клетке, а теперь с каждым новым угасающим дыханием я чувствую свободу. Это должно пугать, но не у всех сломленных людей один и тот же путь. Поэтому я смотрю, как Хита Моро усаживают на откидное кресло, привязывая запястья и щиколотки. Его глаза пусты после нескольких лет пребывания во «Флоренсе», но я знаю, что он все понимает.
Зачитывают приговор, и первая доза смертельной инъекции уже течет по венам человека, что начинает трястись и содрогаться, тюремный доктор нажимает на второй поршень, и первая жидкость смешивается со второй, продлевая агонию. На моменте, когда содержимое трех резервуаров соединяется в единый коктейль, я отстраняюсь от Линка, придвигаясь ближе к экрану. Изучаю руки и ноги Моро, скованные в одном положении.
– Вот как чувствует себя человек, которого удерживают против его воли. Беспомощным, – говорю, обращаясь к ублюдку.
Мы опасались, что наш небольшой химический опыт вскроется, но никто не вскакивает с мест, хотя директор выглядит немного встревоженным. Он бросает вопросительный взгляд на врача, тот лишь пожимает плечами, не останавливая затянувшуюся казнь. Похоже, для таких отбросов, как Моро, в мире больше нет милосердия, а значит, и его подельник закончит в тех же муках, все четко по плану.
Снег усиливается, превращая темные деревья в размытые очертания, я смотрю на них и глубоко вдыхаю морозный воздух, а потом обращаю взгляд на темное небо.
Зовите меня неудачницей, но единственным подобием фигуры отца в моей жизни стал человек, который долгое время был правой рукой Маркуса Пэрриша. Теперь его имя в моем списке написано поверх белого корректора, потому что я вычеркивала его и вписывала вновь по меньшей мере восемь раз в различные минуты слабости. Он научил меня азам программирования и в некотором роде оберегал, но в конечном итоге не спас, когда пришло время, он позволил мне гореть в этом адском пламени, слушал мои крики и ничего не сделал.
