– Работают? – Толян поднял на меня свои злые темные с влажной поволокой глаза – Вот ответь мне, брат – это что за работа за такая: половину сводки с численностью «бойков» порезать в корзину и подать в Москву на белом блюдечке райскую идиллию, а не боевую сводку? А?
– Не лезь в это. Это не наше дело. Наше дело – приказы выполнять.
– Приказы выполнять? Не это ли гавно называется политика?
– Политика – не наше дело.
– Да? Хорошая у тебя позиция. Цинковые мальчики по ночам не мучают?
Я прекрасно понимал Толяна. И ночное купание в фонтане, выпивка с сослуживцами и драка с конвоем тут совсем не причем. У него просто случился нервный срыв. А все предшествующее этому послужило нелепым и внезапным катализатором, что являлось уже, как следствие цепной реакции. Все мы здесь бомбы замедленного действия. Только у кого и когда сработает этот невидимый часовой механизм? Что послужит тем незримым толчком, который приведет в действие этот внутренний детонатор? Самый мирный и тихий человек вдруг становится буйным и неуправляемым, смертельно опасным.
Анатолий сидел, опустив могучие плечи и смотрел в окно. В его мощной сгорбленной фигуре угадывалась нечеловеческая усталость жнеца, который бросил свою работу, обессилев физически и морально. Он уже больше не хотел и не мог работать. Он потерял главное, что всегда придавало сил и энергии – он потерял веру. Он больше не верил тому, что делал и чем занимался, чем занимались все мы.
– Успокойся, – трепал я его по плечу – У всех здесь нервы на пределе. И ко всем нам придут эти самые цинковые мальчики. Но потом. Не сейчас. Всему свое время.
– Ты так говоришь, буд-то заглянул в расписание Небесного Отца – хлюпающим голосом проронил Толян.
Он тяжело поднялся, подошел к столу, налил в солдатскую кружку водки.
– Будешь?
Я отрицательно покачал головой:
– И тебе не советую.
– Знаешь, когда я в первую войну командовал взводом, мы попали в засаду, под Ярыш-Марды, – глядя в окно, заговорил Анатолий – Тебе хорошо известны те места не понаслышке, иначе я бы с тобой и разговаривать не стал. Так вот, за нами вертушки для огневой поддержки и эвакуации не прилетели. Видите ли, авиацию задействовать было нельзя – перемирие, бля… Москва запретила! Войны ж нет?! Подумаешь, где-то группа гибнет.
Андрияшин залпом выпил водку, помолчал немного. Потом уже другим голосом закончил:
– Все мы – пешки, расходный материал, пушечное мясо! И всем на все насрать – вот какая это политика! И все бы ничего, да только людей не вернешь.
Мы закурили.
– Знаешь, Толя, – я посмотрел в его темные глаза – Да, они погибли. И их не вернешь. Но они погибли не совсем уж зазря, как ты говоришь.
– Да? А за что тогда?
– Странно от тебя слышать этот вопрос.
– Да уж постарайся объяснить мне, полоумному…
– Ничего я тебе объяснять не собираюсь. Мы живем только потому, что они умерли за нас. Понял? Мы живем за них. А если для тебя это такая уж тяжелая ноша, то, пожалуйста – пусти себе пулю в лоб и дело с концом. Только никому больше не говори, что они погибли зазря. Иначе, они будут к тебе приходить. Постоянно. Пока ты с ума не сойдешь или не сдохнешь, как собака.
– Я знаю, – тихо проговорил Анатолий.
Мы снова сидели рядом на койке и он смотрел куда-то в стену, хотя его взгляд фокусировался где-то далеко отсюда
– Я знаю. Я – боевой офицер. Только я отвечать буду перед собственной совестью, а не перед этими откормленными жирными упырями. Умереть не страшно. Страшно не умереть, не сойти с ума, не съехать окончательно с катушек. Страшно понимать, осознавать все это. Знаешь, мне иногда даже кажется, что они действительно питаются человечиной. Иначе, почему они все это делают с нами?
Спустя час подполковника Андрияшина увезли под конвоем в комендатуру. Он больше не геройствовал и не сопротивлялся, вдруг сделавшись молчаливым и покорным. Через десять дней, по окончании служебного разбирательства, он был откомандирован в свой округ, в распоряжение командующего, откуда впоследствии был уволен из армии – тихо и незаметно.
Ко дню Рождения Ивана мы решили немного пополнить наши продовольственные запасы. Для этого надо было сходить на ханкальский рынок за продуктами. Однако данное обстоятельство осложнялось тем, что нам, офицерам группировки, было строжайше запрещено покидать расположение без соответствующего на то разрешения, подтвержденного разовым пропуском, подписанным военным комендантом. Конечно, это была не проблема, если передать в нужные руки определенное количество «жидкой валюты» или договорной бартер в соответствующем эквиваленте. Но нам ли, прожженным воякам, унижаться перед тыловыми упырями, покупая себе свободу на два часа? Мы, благополучно заговорив зубы наивному дяде Степе на КПП, что идем в шашлычку к «осетрам»*, вышли к расположению ОБМО*, свернули к «корейцам»* и через пол часа были уже на рынке возле станции Ханкала. Через час к нам обещал подъехать на «оперативном» УАЗике Медведь, чтобы забрать нас с баулами с рынка.
