К базе подошли лихо. Все окрепли и хотели показать класс. Катя попала в книгу рекордов, как самый молодой участник похода. Ей вручили удостоверение и значок «Турист СССР». До школы она его не снимала. Кроме нас, группа состояла из москвичей. Нас ждала длинная дорога, и мы тронулись первыми. Вечером за ужином попрощались, с кем увиделись, а утром надели рюкзаки и пошли на пристань. Мы не ожидали увидеть провожающих. Собралась почти вся группа. Нам протягивали записки с адресами и телефонами, приглашали повторить поход в следующем году. Катер отошёл. На причале запели: «А всё кончается, кончается, кончается…»[15] Комок в горле помню, слёз не помню. Может, их и не было.
Тема перешла свой Рубикон, а информационной поддержки всё не было. Мы расходовали средства, проектировали оборудование и не были уверены, что выбрали кротчайший путь. Надежды мы не теряли, дело своё делали, пока однажды не пришёл пакет, рассеявший наши сомнения. В пакете лежал сортамент французской фирмы «FORECREU», и письмо её президента с пояснением, почему нет смысла заводить собственное производство, подробным описанием трудностей, подстерегающих тех, кто на это отважится. Трудности эти были нам хорошо знакомы, мы преодолевали их уже второй год. Зинулю заинтриговала фраза о стали для сердечников, которая доставила им много хлопот. Судьбу предложения о поставках прутков предопределила цена — восемь тысяч долларов за тонну, тогда как наши никак не тянули больше, чем на восемь тысяч рублей.
Название фирмы и имя президента позволили потянуть за ниточку, и клубок начал разматываться. Пётр перевёл все поступившие материалы, убедился, что использовать практически нечего, и отдал их мне для обзорной части диссертации.
Три года длилась эпопея с прутками и подошла к концу. Прутки хорошо смотрелись. Их экспонировали на выставках, присуждали медали и дипломы, дарили, как сувениры. Осталось поставить жирную точку — защитить диссертацию — плод коллективного труда и моих усилий придать ей достойный вид.
Остановились у родителей Ирины. Женщины занялись банкетом, мы с Петром ещё раз прошлись по плакатам, отрепетировали моё выступление и ответы на возможные вопросы. Всё прошло на удивление гладко. У нас были впечатляющие декорации: государственный заказ, экзотическая продукция, внушительный эффект, авторские свидетельства, публикации и отзывы, отзывы… И никто не задал вопрос, который я ждал, готов был ответить и понимал, что ответ мой не может быть убедительным. Пока мы ожидали результатов голосования, Зинуля нервничала больше меня.
— Вот видишь, всё обошлось, никто не спросил, зря боялся.
— Чего он боялся? — спросила её Ирина.
— Найдётся умник, встанет и скажет: «Какого чёрта вы нам голову морочите? Всё это давно известно. Рядовая инженерная работа. Пожать вам руку и дело с концом.»
Ирина повернулась к Петру. — Такое возможно?
— Нет, — ответил Пётр, — во-первых, работа хорошая, одна сердечниковая сталь чего стоит, во-вторых, если подходить с такой меркой, можно очень далеко зайти, и, наконец, — у него было хорошее настроение, — мы же все в одной консервной банке.
Проголосовали единогласно.
На этом роман с прутками иссяк, остались приятные воспоминания о прожитом времени и о людях.
В семьдесят пятом году родилась Танечка. Бытовала версия, что девочку назвали в честь Татьяны Михайловны. Я тоже так думал, пока однажды Ирина не призналась: «… толком я её рассмотрела, когда принесли кормить. Серьёзная и такая деловая, ну, точно Татьяна». Нянек у Танечки хватало. Так, сменяясь, они дотянули её до садика. А поскольку няньки были не простые — образованные, к этому времени Танечка была развита не по годам.
После многих лет работы в детском доме за весьма скромное вознаграждение, выйдя не пенсию, Татьяна Михайловна оказалась за чертой бедности. На шестьдесят два рубля пятьдесят копеек, по словам самой же Татьяны Михайловны, «можно как-то прожить, но нельзя жить». Под жизнью она понимала лекции в музеях, абонемент в филармонию и книги о жизни, творчестве и судьбе Александра Сергеевича. Заботу о духовном деликатно взяли на себя Ирина с Петром.
Я уже не помню, как стеклись обстоятельства, и почему я поехал в командировку с директором, Смолиным и Германом, но саму поездку запомнил хорошо. Состав ещё не тронулся, когда директор раскрыл портфель и достал первую бутылку «Столичной». Сидевший рядом Герман хлопнул себя по бёдрам: — Блин! Стаканы забыл! — Смолин порылся в своём портфеле, вынул складной стакан с крышечкой, складной нож с вилкой и ложкой, банку сайры и бутылку. Выставил всё на стол со словами: — Джентльменский набор.
Пили по очереди. Я вежливо отказался, принёс бельё для всех и забрался на верхнюю полку.
