Высокая, костистая, слегка сутулая фигура вахмистра притягивала к себе внимание. Черты лица не отличались правильностью, тяжеловатый подбородок, хищный горбатый нос, повадки хищного зверя, готового в любой миг к встрече с опасностью, говорили о том, что человек этот упрям, храбр, крутого нрава и дурного характера. Глубоко посаженные глаза с прищуром выдавали в нем крепкую казачью породу.
В батальон он пришел не потому, что хотел освободиться из плена. Плен его не пугал. Жестокий и сильный как зверь, он выжил бы и там. Или бы погиб в драке за кусок хлеба или от пули часового. Ненависть к большевикам, к их власти – вот что привело его к немцам. Таких людей Кононов ценил.
Покормив Шторма, Юрка вытер мокрую ладонь о свои штаны и вытянув шею спросил Лесникова:
– Господин вахмистр. А я вот интересуюсь. Какой оне веры?
– Кто это оне?
– Ну те, которых мы воевать едем. Балканцы или хорваты.
– Известно какой, басурманской, конечно, если за большевистскую власть сражаются. Правильно, Сергеич, иль нет? Ты нам растолкуй.
Муренцов оторвался от своих мыслей.
– Не совсем так, – поправил он. – Сербы, хорваты и боснийцы один народ – южные славяне. А вот вера у всех разная. Например, сербы – православные, как и мы. Хорваты – католики, а боснийцы – мусульмане.
Лесников протянул:
– Во-ооона как! Это, выходит, как в Гражданскую, командир полка немец полковник Легарт приказал нам уничтожить взвод красных, и мы их в шашки! А потом оказалось, что это станишники наши. Кое с кем я еще ту германскую ломал. И сейчас то же самое. Скажет басурман Хитлер расстрелять православного, и никуда не денешься, надо будет стрелять. Эх! Жистя наша подневольная!..
Больше Лесников ничего не сказал, накрылся с головой шинелью и отвернулся к стене.
Для казачьей кавалерийской дивизии полного состава, насчитывавшей свыше 18 тысяч человек, по приблизительным подсчетам потребовалось не менее пятидесяти железнодорожных эшелонов. И эта махина двинулась из Польши в направлении Словакии, а оттуда дальше через Австрию и территорию Венгрии в Сырмию. Эшелонам давали зеленую улицу – они останавливались лишь для смены паровозных бригад.
Воинские эшелоны следовали один за другим. Сотня за сотней, полк за полком. Железнодорожные составы с частями 1-й казачьей дивизии шли непрерывно, иногда на станциях догоняли друг друга, но твердо выдерживали установленный график движения.
Весь путь занял около шести дней и наконец, как бы изнемогая от долгого и непрерывного бега, паровоз начал притормаживать от полустанка к полустанку, постукивая и постреливая колесами на стыках рельс.
Ранним утром зашипели, продуваясь, вагонные тормоза, лязгнули буксы под днищем вагонов, и, заскрипев, эшелон встал. Все пространство вокруг, спереди и сзади замерло в тишине и неподвижности.
Паровоз пустил на рельсы струю пара, свистнул и медленно отошел, исчез и скрылся в утреннем тумане. На перроне стояли люди в немецких серо-зеленых шинелях. На головах некоторых были башлыки.
С визгом и грохотом отъехала в сторону вагонная дверь. Раздались резкие, повелительные крики.
– Выходи строиться!
– Живей!
– Поторапливайтесь!
Казаки, зябко поеживаясь, неохотно прыгали на землю, жаль было покидать обжитое тепло вагонов. Сергей Муренцов, пригревшийся на верхних нарах, недоверчиво приподнял голову и соскочил вниз, на пол.
Офицеры уже отдавали распоряжения.
Стучал и гремел под ногами застывший щебень, на рельсы, выгоны и шинели оседало седое марево тумана.
Где-то далеко, невидимый в тумане, дважды свистнул паровоз.
Подмостив сходни, казаки начали выводить из вагонов лошадей.
Громко кричали отделенные и повзводные командиры, исторгая ртами белый пар и повторяя крики команд.
– 1-я сотня, станов-иииись, вторая сотня, третья… пятая!
– Разберись по взводам! Становись!.. Куда лезешь, дубина? Из какого взвода?.. Ты, мордастый, тебе сколько раз повторять?.. Куда лезете, черти?..
Заседлав лошадей, строились по взводам и сотням, ожидая команду – вперед!
Офицеры объезжали сотни, всматриваясь в казацкие лица. Над конным строем поднимался пар от дыхания.
– Подтяни стремя… Отставить разговоры… не курить!
Кононов, привстав на стременах, хрипло и надсадно прокричал над застывшей колонной:
– По-о-ооолк! В походную колонну! Первая сотня вперед! Четвертая замыкающая! Дистанция – два корпуса! Рысью… марш!
В белом как молоко тумане нечетко вырисовывались силуэты всадников. Шли колонной по четыре лошади в ряду. Поскрипывали седла, нечаянно звякало чье-либо стремя, остро пахло конским потом и едкой махоркой. У Муренцова перед глазами покачивалась широкая спина взводного Нестеренко и мохнатая папаха, нахлобученная на самые уши. До боли в глазах Муренцов вглядывался в колыхающиеся перед его глазами темно-зеленые погоны, и ему казалось, что на него смотрит та женщина в дешевой берлинской гостинице – его последняя женщина. Ее глаза были тоже зеленые-зеленые.
