Жаркое солнце припекало казакам лопатки. Словно печи грели подушки седел, от жаркого ветра и горячих солнечных лучей покрылись бурым загаром казачьи лица. Всхрапывали и пританцовывали кони, на некоторых появились лысеющие пятна, резко пахло конским потом. Покрывались потом казачьи чубы под папахами и кубанками, и все жарче становилось в мундирах и черкесках из теплого шинельного сукна.
От земли, согретой солнцем, шел тонкий запах первых цветов. Жужжали проснувшиеся пчелы. Заливались трелями птицы. И даже война была красива весной.
Пыль, вздымаемая тысячами сапог и копыт, висела над дорогой. Казаки тосковали. Земля звала работать, пахать, сеять. Казаки говорили о севе, о сенокосе, о хозяйстве.
– Хлебушек, наверное, уродится в этом году.
– Да и сено будет хорошее – хоть попа корми.
И замечал Муренцов, как казаки, украдкой зачерпнув пригоршню земли, мяли и тискали ее как женскую грудь, вдыхая полными ноздрями ее терпкий аромат.
Из Италии вместе с полками казачьего Стана шли русские беженцы, не желающие возвращаться в СССР. Тонкий прозрачный воздух зябко вздрагивал над вершинами гор. Безостановочно двигались обозы, устало шагали пластуны. Лица казаков были серы от пыли и усталости, в глазах тоска, усталость, озлобленность. С завистью поглядывали на скачущих верховых. Колонна из десятков тысяч людей, похожая на гигантскую серую гусеницу, ползла на север – в Австрию. Казачьи подводы тяжело и надрывно скрипели несмазанными колесами. На возах в беспорядке, наспех высоко были навалены сундуки, самовары, цветные половики, подушки, на самом верху метались и громко плакали ребятишки, охали, крестились, всхлипывали женщины. Ржали и тяжело поводили ребристыми боками истощенные быстрым отступлением обезноженные кони.
Кому не повезло, шли пешком, несли в руках скудные, жалкие пожитки. Судьба изгнанников всегда горька. Труден и тяжел их путь. Дорога по обеим сторонам чернела пятнами людских и конских трупов, грудами разломанных телег и фургонов.
Казачье охранение держало под прицелом горные склоны.
В темно-зеленом армейском автобусе ехали семьи офицеров штаба. В автобусе стояла духота, удушливо пахло бензином, тянулась следом серая пыль. За ним ехал легковой «фиат», в котором сидели Петр Николаевич Краснов с женой и генерал Науменко.
Дорога была разбитой, над ней непрестанно висела курчавая серая завеса, поднятая двигающимися машинами, повозками, ногами тысяч людей.
В горной деревушке Пиана д'Арта стали на ночлег. Всю ночь слышалась стрельба. Всюду были выставлены караулы, и ночь прошла в страшном напряжении.
Останавливались только ночью. Жгли костры. Пытались согреться у огня. Казаки уже не пели. У костров грызли черствый хлеб. Спали сидя, держа в руках оружие. Ротмистр Плахин, отворачивая лицо от огня, грел руки. В глазах отражались красные отблески костра.
Маленькая девочка, ехавшая в обозе, попросила у матери поесть. Та достала из-за пазухи кулечек с мукой.
– Девочка моя, у нас и нет почти ничего. Только мука. Что только с ней делать? Ни кастрюли, ни сковороды. Никто ничего не дает.
Офицер поднялся, вынул из вьючного мешка свой котелок. Сказал устало:
– Заведи тесто.
Поставил на угли крышку котелка. Налил в него жидкое пресное тесто. Сняв две первых лепешки, он отдал их девочке. Третью предложил матери, та взяла его и, давясь слезами, стала есть полусырое подгоревшее тесто.
«Бросить бы к чертям собачьим этот обоз, – тоскливо думал Плахин. – Да ударить по партизанам так, чтобы клочья полетели, но нельзя. На телегах раненые и больные казаки, прибившиеся к казакам женщины, старики, дети».
Догорали костры. Из-за гор выглядывал слабый рассвет. Ночь уходила, бросая последние багровые отблески тлеющих углей на плотную груду спящих людей. Они зябко ежились и стонали во сне, прижимались друг к другу, вертелись с боку на бок, чесались.
Но утром ветер снова полоскал запыленные полковые штандарты, и далеко раздавался стук оружия, топот копыт, крики команд.
Сбоку колонны на высоком гнедом дончаке рысил ротмистр Плахин.
Горными тропами, как волки, шли следом болгарские и титовские партизаны.
Утром начался самый тяжелый переход. Дорога круто поднималась серпантином до самого перевала Плекен. Обессиленные лошади падали прямо на дороге. Их выпрягали из повозок и бросали на обочине или пристреливали.
Залп раздался внезапно. Потом распался на треск автоматов и хлопки карабинов. Стреляли человек двадцать с небольшого хребта напротив.
– Тра-та-та! Трах!
Автоматный огонь не доставал до колонны. Несколько пуль из карабина взвизгнули над головами беженцев.
– Пиу! Пиу!
Схватившись руками за грудь, вскрикнул пожилой возница на одной из подвод. Забилась в постромках раненая лошадь. Казаки похватали из седел карабины. Ротмистр Плахин стрелял из винтовки в ту сторону, откуда только что раздались выстрелы. Лошадь не стояла на месте, офицер промахивался, менял прицел и остервенело ругался, поминая господа, святого апостола и селезенку.
Женщина с совершенно серым лицом прижимала к себе худенькое окровавленное тельце.
