Полковника Кулакова и его товарищей захватила спецгруппа СМЕРШ и перевезла в Вену. Кулакова бросили во внутреннюю тюрьму дворца Эпштайн, где располагалась штаб-квартира советских войск.
В тюрьме у него отобрали протезы и трость. Ежедневно его вызывали на допрос на один из верхних этажей здания. Он должен был подниматься наверх и спускаться в подвал, ползя на руках и обрубках ног. На лицах надзирателей было написано нескрываемое любопытство. Что же мог сделать этот инвалид, если его держат в штрафном боксе? Один их них спросил спросил своего напарника:
– А этого за што?
Оглянувшись, тот ответил вопросом на вопрос:
– Анекдот про зайца знаешь?
– Нет!
– Тогда слушай. Бежит по лесу заяц. Его спрашивают: «Чего ты, заяц, бежишь?» «Там верблюдов е…», – отвечает. «Так ты же не верблюд!» – «Э, все равно вые… – а потом доказывай, что ты не верблюд».
– Га-га-га! Гы-гы-гы!
После допросов Кулакова по каменным ступеням опускали в подвал и оставляли лежать на грязном бетонном полу. В камере не было окон, откуда-то сверху едва брезжил искусственный свет. Глаза с трудом различали предметы. Серые от грязи нары, ржавый железный стол. В металлическую раковину капала вода из неплотно закрытого крана. В тусклом свете лампы Кулаков как бы со стороны видел на полу скрюченный обрубок. Время от времени обрубок с трудом открывал глаза и шевелил разбитыми губами:
– Во имя отца и сына…
Он бился головой о холодный бетонный пол и молил Бога только о смерти. Лишь она могла избавить его от мук и боли. На серых бетонных стенах повис липкий страх. В углах притаилась его мерзкая рожа. Листьями опавшими падали на бетонный пол слова молитвы:
– Спаси, Господи, люди Твоя… оставь, прости, Боже, прегрешения наши…
У тяжелой оббитой железом двери топтался старшина коридорный. На нем была синяя фуражка с красным околышем, синие галифе, темно-зеленая гимнастерка.
– Помяни, Господи, братьев наших плененных… – как стон слышалось из-за двери.
Скрипя блестящими сапогами, коридорный отошел от двери.
«Молись, молись, б…дь фашистская… Предатель. Пойду чифиру заварю. Все время быстрее пойдет», – бурчал старшина, ставя на плиту чайник.
Арестант скользил безумным взглядом по каменной стене. Был он весь в холодном поту.
– Господи-ииии!.. Господи, дай мне путь ко спасению прощения и жизнь вечную.
Взгляд упал на маленький осколок зеркала, вмазанный в стену над раковиной.
Через полчаса старшина, глотнув чифира и выкурив папиросу, заглянул в глазок:
– Твою же мать!..
Гремя засовом, распахнул тяжелую дверь камеры и шагнул с высокого порога. Резко шибануло запахом параши.
Старшина шарахнулся в сторону, ступив начищенным сапогом в густую, черную лужу, в которой скорчившись лежал обрубок. В окровавленных пальцах он держал маленький блестящий осколок.
Господь все-таки услышал его молитву:
– Помяни нас, смиренных и грешных…
Ранним утром 1 июня на площади в центре лагеря собрались все женщины и казаки. В середине поставили помост для богослужения, у которого расположились священники и хор. Кругом стали казаки и часть юнкеров, решивших защищать женщин и детей. Началась служба Божия. Многоликая пестрая масса женщин, детей и мужчин с плачем и стоном опустилась на колени. Платки, папахи, кубанки, фуражки закачались на минуту и остановились. Площадь снова стала мертвой, тихой.
Муренцов встал с постели и на заплетающихся ногах пришел на площадь. Были слышны тонкие рвущиеся женские голоса.
– Со свя-ты-ми… свят-ты-ми…
Мужчин было почти не слышно. Животный страх сковал грудные клетки. Мужчины прерывисто басили:
– Со свя-ты-ми упокой…
Около восьми часов пришли грузовики и танки с солдатами. Окружили толпу молящихся и, постепенно ссужая круг, стали теснить людей к центру. Повсюду слышались крики команд и ругань. Кто-то вырвался из толпы и побежал в сторону. Грохнул выстрел. Взвыла одна баба, за нею другая.
– Господи Исусе Христе! – застонали, заплакали сзади Муренцова. Кто-то, хрипло дыша, толкнул его в спину.
– Господи… прости нас грешных, Господи, прости… За что?..
В стороне от толпы стоял английский солдат и что-то хрипло кричал. К нему, что-то прося и умоляюще заламывая руки, подбежала женщина. Вместо ответа солдат ударил ее в лицо прикладом винтовки, и она как сноп упала на землю.
Круг со стоящими людьми продолжал медленно сжиматься. Муренцов стоял рядом с худой женщиной, в накинутом на плечи одеяле. Вдруг она с ужасом закричала. Появился строй английских солдат с примкнутыми штыками. Чей-то тонкий голос запел: «Аллилуйя». На разных концах подхватили: «Аллилуйя! Аллилуйя-яя!» И сейчас же ружейный залп рванул воздух. Дико, по-звериному закричали люди. Сердце Муренцова колотилось, словно птица в клетке. Показалось, что стреляют прямо в него.
