Из молодых мужчин в городе не осталось почти никого. Весь призывной возраст подгребли еще в первые месяцы войны. Кое-кто вернулся с увечьем, кто дезертировал, кто попал в окружение. Немецкая администрация начала вербовать в полицаи и отряд самообороны. Кто не захотел служить немцам, уходили в лес.
Люди остались один на один со своей совестью. Не все были готовы купить жизнь ценой предательства, но всем хотелось жить. И снова, как в годы Гражданской войны, русский убивал русского, сосед доносил на соседа, брат воевал против брата.
Борис Михайличенко родился во Ржеве и незадолго перед войной был призван в армию. Ушел служить, и соседи перекрестились. Не стало драк и пьяных криков по ночам.
13 октября 1941 года части Красной армии оставили город без боя, а поздно вечером в доме, где жила его мать, скрипнула калитка. Замерзший и голодный, вернулся Борька. Несколько ночей он просидел у матери в погребе. Потом появился на крылечке в командирских диагоналевых галифе, белом полушубке. Не спеша прогулялся по двору, дыша морозным воздухом и по-хозяйски посматривая на редких прохожих. Потом решительной походкой направился в городскую управу, к родному дядьке, который уже работал бургомистром. Дядя племяннику обрадовался. Долго мял и тискал его в своих объятиях.
– Ай да молодец, племяш! Утек-таки от красных! Правильно и сделал, что удрал. Сейчас наша власть. Заживем!
Борька жмурил свои рыжие ресницы, улыбался согласно. Мол, заживем, дядюшка!
– В полицию тебя определю! Человеком станешь, – говорил дядя и потирал ладони. – Мне надежные люди нужны. Скоро грянем по-настоящему.
Через неделю действительно грянули. Немецкий комендант приказал поставить виселицы на центральной площади города.
На площадь согнали население города. Женщины, старики, старухи, были и дети. Немцы и полицаи оцепили площадь, загородили выходы пулеметами. Люди пугливо жались друг к другу. Пугало предчувствие чего-то страшного и неотвратимого. Многие плакали.
Среди приговоренных была учительница городской школы, прятавшая у себя дома раненых солдат. У нее училась половина города. Учительница стояла босиком на мерзлой земле, в одной светло-зеленой комбинации. Ее лицо было в кровоподтеках, комбинация изодрана. Пожилая женщина стояла опустив голову и прикрывая грудь, покрытую синяками и ссадинами. Губы что-то истово шептали.
Раздетые до кальсон пленные бойцы смотрели исподлобья. Всех поставили на ящики. Накинули на шеи веревки. Никто не заплакал и не запросил пощады. Борька Михайличенко подбежал к виселице.
– Господа немцы, я эту училку хорошо знаю. Большевичка. Разрешите, я сам ее к богу отправлю.
Тихонько завыли бабы.
Михайличенко подошел к виселице, улыбнулся ласково:
– Ну, с-сука, как тебе? Холодно, бл-лядь? Ну сейчас согреешься.
Резким ударом сапога выбил ящик из-под ног. Из открытого рта выпал длинный лиловый язык. Глаза выкатились из орбит, лицо почернело, тело вытянулось в судороге.
Заплакали дети. У женщин, стоявших на площади, по лицам беспрерывно текли слезы.
Виселицы стояли в ряд и скрипели под порывами ветра. Качались на ветру замерзшие трупы в грязном нижнем белье.
Раньше на этом месте стоял памятник Ленину. В тот же день многие жители ушли из города.
Стычки между казаками и партизанами Кононова начались сразу. У партизан разговор был короткий – кого ловили, тех и убивали. Бывало, что обстреливали целые сотни, движущиеся в походном строю.
Казаки тоже не церемонились и в долгу не оставались – пойманных партизан запарывали плетьми или рубили шашками.
Проблему партизанских сел решали просто. Если в окрестностях села убивали немецкого солдата или офицера, местных жителей выгоняли на улицу, а их дома сжигали. Трудоспособную молодежь загоняли в колонну и конвоировали к немцам на станцию. Там их грузили в телячьи вагоны и отправляли прямиком в фатерланд. Партизаны в ответ устраивали акции устрашения в том же духе. Так и шло. Жестокость одних рождала ненависть и вражду других. Только не было среди партизан согласия, каждый командир отряда считал себя главнокомандующим. И казаки стали в районе силой.
Немцам с той поры не было необходимости контролировать всю территорию района, и они контролировали только линии радиальных и рокадных железных и автодорог, что позволило им высвободить из этой мясорубки довольно значительные силы.
Утро наступило морозное, звонкое и хрупкое, как тонкий лед. Прямо над селом тускло светило холодное солнце. Лежал первый снег.
Казаки толпились на площади вблизи казарм. Большинство было в мохнатых папахах, немецких брюках с красными лампасами.
Офицеры вышли из штабной избы на улицу. Небольшая кучка стариков и баб, в праздничной одежке, вышла посмотреть на казаков. Стояла в сторонке, не растекаясь по домам.
Снег хрустел под ногами. Из печных труб поднимались невысокие столбики дыма. Пар валил от невысоких деревенских лошаденок. От них шел острый запах пота и конского навоза.
Сотник Мудров поморщился и, взглянув на часы, скинул башлык. Повернулся к толпившимся на площади казакам, закричал:
– Стана-а-вииииись!
