Один из танков на стыке взводов прорвался через линию окопов и двинулся на батарею, давя по пути людей и засыпая землей стрелковые ячейки.
Через полчаса все было кончено.
По всей степи лежали убитые люди, порезанные пулеметами, побитые осколками, застигнутые смертью врасплох. Картину страшного опустошения дополняла изрытая снарядами и солдатскими лопатами земля, зияющая окопами и свежими холмиками брустверов. Жаркое кубанское солнце стояло в зените и плакало янтарными нитями. К месту боя слетались тысячи мух, садились на лица, ползали по окровавленным гимнастеркам.
Рядом с контуженным старшиной сидел в своей ячейке Коля Протасов с головой, пробитой пулей. Мертвые побелевшие пальцы вцепились в приклад винтовки. Из-за брезентового ремня торчала граната. По всей степи лежали тела новобранцев. Кровь, еще алая, сочилась из ран, медленно сворачиваясь, рубиново поблескивая, подчеркивая невозвратность случившегося.
Слышался рык моторов, приближались немецкие танки.
Старшина, заваленный в окопе комьями земли, пришел в себя от дикой боли в голове и от того, что нечем было дышать. Он мучительно с хрипом вздохнул, закашлялся – рот и легкие его были забиты землей. С мучительным стоном старшина встал на колени, потом сел, вместе с хриплым стоном выталкивая изо рта грязь и кровь. Очумело потряс головой, вытряхивая из нее боль. Вытянул у мертвого Коли из-за пояса гранату. Страшно усмехнулся.
– Ну что, казак… покажем гадам, как умирают русские солдаты?
И пополз с гранатой в руках в сторону приближающихся танков.
Старшина Яшин остался лежать там же у неизвестной высотки в Кубанской степи, где принял свой последний бой его батальон. Вчерашние школьники, вооруженные лишь винтовками и саперными лопатами, не смогли уничтожить фашистские танки. Но ценой своих жизней они на целый час задержали их продвижение и шагнули в небытие… или в бессмертие.
Бог судья тем, кто послал их неподготовленными и плохо вооруженными на заклание и смерть…
Этим же вечером жители окраины Краснодара услышали шум мотора. В Казарменный переулок на большой скорости влетела полуторка с прицепленной к ней 45-миллиметровой пушчонкой «Прощай, Родина». Грузовик остановился под тополями. Из машины выскочил рослый водитель в пропотевшей на спине расхристанной гимнастерке, без пилотки.
По дороге бежали мальчишки:
– Немцы! Немцы-ыыы!
Доносился приближающийся шум двигателей, треск мотоциклов.
– Твою же мать!..
Солдат быстро отцепил пушку, развернул ее в ту сторону, откуда должна была появиться немецкая колонна. Открыл задний борт, вытащил из кузова ящик со снарядами.
Уже минут через десять появились фашисты. Впереди мотоцикл с пулеметом, за ним легкий разведывательный бронеавтомобиль «Панцер-222».
Пушка вздрогнула, блеснула пламенем, дыхнула дымом, глухо тявкнула.
Первый выстрел опрокинул мотоцикл. Башня броневика повернулась вправо, стволы 20-мм автоматической пушки и пулемета искали цель.
Опять не страшно тявкнула пушчонка.
Снаряд пробил 8-мм броню. Броневик вздрогнул, через мгновение раздался хлопок взрыва. Взорвался боекомплект. Из щелей и открытого люка вынесло сноп оранжевого пламени. Машину заволокло дымом.
Тут же в конце переулка показался танк. Водитель метнулся к ящику со снарядами и, зарядив орудие, стал торопливо крутить прицел.
Танк остановился, повел медленно стволом. Потом на мгновение замер и рявкнул глухим страшным басом. Сорокапятку подбросило вверх. В облаке взрыва мелькнули ствол, щит, лафет с колесами, медленно разлетелись в разные стороны. Оглушенный солдат на четвереньках подполз к машине, с трудом забрался в кабину, вывернул руль и нажал на газ. Деревянная полуторка, натужно ревя мотором и хлопая незакрытой дверью кабины, рванулась навстречу вражескому танку. Снова сверкнула огнем танковая пушка. Раздался грохот, задний борт разлетелся в щепки. Водитель, шатаясь, с трудом выбрался из кабины, и в следующее мгновение пулеметная очередь перерезала его тело. К перевернутой пушке и горящей машине подошли запыленные немецкие солдаты. Из подъехавшего вездехода вылез высокий худой обер-лейтенант. Неизвестный солдат был мертв.
Стоял душный вечер. Над городом повисла тишина, прерываемая лишь редкими выстрелами орудий и пулеметными очередями. Тишина эта была тревожной. В ней, как в грозовом небе, чувствовалась копящаяся сила грозового разряда.
Из домов вышли сердобольные бабы, и одна из них, постарше, тяжелая, рыхлая старуха, в черном монашеском платке на голове, строго сказала офицеру:
– Ты, мил человек, отдал бы нам солдатика. Вам он уже не страшен, а по христианскому обычаю похоронить надо. Слушай, что мать тебе говорит.
– Гут! Забирайт мат свой зольдат, – сказал немецкий офицер на ломаном русском языке. – Он есть большой герой.
На клочках залитой кровью красноармейской книжки смогли прочитать лишь несколько слов. Селяне разобрали лишь фамилию и то, что родился он в станице Ивановской.
Женщины выкопали могилу под тополями, возле исковерканной пушки. Тело бойца накрыли солдатской шинелью. На деревянной неструганой дощечке кто-то написал некрасивыми неровными буквами:
