Павлову запомнились почему-то голые ноги женщины. Варикозные прожилки. Грязные пятки в протертых носках. Ноги дергались, выворачивались в ступнях. Моча текла по ногам, стекая в носки. И лишь когда она затихла, из носков начало капать…
Казалось, что вместе с казненными умер весь город. Глаза людей на площади были мертвыми. На крышах домов ворковали голуби, под ногами шныряли воробьи. Живые были только они.
Через полчаса все было кончено.
– Да-ааа, – сказал сам себе Павлов. – Серьезная власть пришла. Эти шутить не будут.
Линия фронта все дальше и дальше откатывалась на восток. В городе и станицах налаживалась мирная жизнь. Везде был установлен новый немецкий порядок. Снова заработали кинотеатры и появились вереницы у театральных касс. В ресторанчиках и пивных сидели немецкие солдаты. Заработали магазины, стали заполняться продуктами опустевшие витрины. Но у хлебных магазинов длинные очереди.
Военный комендант вызвал к себе бургомистра.
– Доблестная немецкая армия движется на восток. Мы не можем иметь здесь большой гарнизон, солдаты нужны на фронте. Поэтому вам нужно организовать работу полиции. И еще. Меня очень беспокоят случаи преступлений, совершенных немецкими солдатами. Это разлагает дисциплину. С мародерством можно бороться, если солдат хорошо кормить. Но если мы будем требовать от германских солдат и офицеров, чтобы они были аскетами, то они будут воевать гораздо хуже.
Бургомистр внимательно слушал каждое его слово, согласно кивая головой.
– Вам надо как можно скорее организовать бордели для военнослужащих вермахта и наших союзников. Вы хорошо поняли меня?
– Всенепременно, – вытянулся бургомистр.
В станицах выбрали и назначили старост. Провели набор в полицию. Открыли два борделя. С помощью крестьян убрали пшеницу, подсолнечник, кукурузу и сахарную свеклу. Собрали урожай яблок. Часть раздали крестьянам, остальное немцы оставили на нужды гарнизона и отправили в Германию. Вспахали землю, засеяли озимые.
Приезжавшие из станиц и хуторов женщины меняли картошку, овощи, пшеницу на вещи, одежду, мебель. Ругали полицаев, требующих самогонку. Жены полицаев хвастались одна перед другой тряпками, отобранными у евреев.
По ночам за городом слышалась стрельба, расстреливали цыган, евреев, подпольщиков, заложников. По вечерам немецкие офицеры прогуливались с местными девушками по центру города. В городе открылся кинотеатр, где показывали немецкое кино.
По ночам у дверей борделей горели красные фонари. Там обслуживались немецкие солдаты и унтер-офицеры. Офицеры обслуживались на квартирах. Обслуживающий персонал набирали из местных. По соображениям соблюдения режима секретности в город их не выпускали.
Для союзников – итальянцев, румын, мадьяр – были предусмотрены отдельные дома терпимости. Попроще. Победнее. С менее красивым персоналом. Казаки обслуживались в тех же домах, что и союзники. Но казаки любили подраться, и скандалы происходили часто. Седьмого ноября, как раз в день Великой Октябрьской революции, между казаками и румынами оказалось что-то более серьезное. Рядом с борделем послышалась отчаянная стрельба. На крыльце заведения матерился раненый казак. С криками и свистом примчались конные казаки, подхватили своего товарища и умчались прочь. Нетрезвых румын арестовал подоспевший немецкий патруль. Организованно отступившие казаки, выпив еще, двинулись штурмовать публичный дом для немцев. Через час арестовали и их.
В связи с тем, что в городе находились на отдыхе фронтовые части, повысили нормы «выработки» для проституток. Они должны были обслуживать по 20–25 клиентов в день.
Капрал Штайнер жаловался своему земляку, Эриху Клюге, бывшему учителю из Кельна:
– Эти русские женщины жутко закомплексованы. Никакой фантазии. Во Франции у меня была подружка, Мари. Ты представляешь, она кончала уже от того, что я клал руку ей на грудь. А эти русские лежат как бревна. Я вчера использовал свой талон, но моя нимфа была худа и неуклюжа, как велосипед. Впрочем, это не помешало мне использовать все три презерватива. Ха-ха-ха!
Капрал предавался воспоминаниям. Вздыхал.
– Даааа! Франция, это были лучшие месяцы в моей военной жизни. А теперь русский бордель, где после проститутки надо мазать член какой-то вонючей дрянью.
Ефрейтор Клюге утешал:
– Мазать свой член – это еще не самое страшное, что совершает солдат на войне. Это так, к слову. Гораздо хуже, когда нас заставляют превратить в бордель целую страну, и мы, солдаты великой Германии, пускаем по кругу девочек-школьниц и старух.
После того как на вокзале в деревянной уборной под досками нашли убитого финкой немецкого ефрейтора, в центре города построили еще и большой туалет с надписью на русском и немецком языке: «Только для немецких солдат».
Шли дни. Возвращались казаки, дезертировавшие из Красной армии, и те, кто прятался от советской власти. Среди казаков пошли разговоры, что раз большевистская власть закончилась, на территории Войска Донского надо вводить казачье самоуправление, выбирать атамана. Иногороднее население притихло, как будто его и не было.
