– Это русские! С ними все не так. Когда они умирают, то поют песни. Когда кто-нибудь возвращается – плачут, – ответил ему лейтенант.
Поравнявшись с машиной, в салон заглянул пожилой, уже седой, невероятно худой мужчина.
– Не поют они… плачут… езжайте себе… Христа ради.
В его руку вцепился закутанный в платок мальчик лет десяти.
– Деда! Дедуня… Ты по ихнему понимаешь?
Мужчина вздохнул. Крепче сжал детскую ручку.
– Понимаю, внучек. В Германскую два года у них в плену провел. Но лучше уж у них в плену, чем у красных на Колыме.
Над дорогой взлетала песня, тоскливая и безнадежная, как рыдания измученного и истерзанного народа, оплакивавшего свою судьбу и любимую, покидаемую разоренную родину.
Уходя с Кубани, казаки видели лежавших сбочь от дороги труппы расстрелянных советских пленных. Не успевая угонять их в тыл и не желая оставлять советским войскам, пленных просто уводили с дороги и косили из пулеметов, как траву.
Немецкие офицеры и унтер-офицеры казачьей сотни старались не смотреть казакам в глаза, понимая, что одно неосторожное слово может привести к взрыву.
Тянулась до самого серого неба поросшая голыми будыльями степь, присыпанная снегом. И над равниной висело солнце, освещая в своих неярких осенних лучах бесконечно усталые, унылые колонны.
Заявившись с утра в штаб, невыспавшийся и злой Доманов приказал вызвать к нему Лукьяненко. Тот незамедлительно явился, увидел, что начальство сердится. Не в духе.
– Тута я, Тимохвей Иванович. Звал?
Доманов напустил на себя строгий вид. Прикрикнул на своего заместителя.
– Где шастаешь? Почему не докладываешь по всей форме? Ты офицер или кто?
Рыжеватый и голубоглазый пройдоха Лукьяненко непонимающе топтался у порога.
– А как же, Тимохвей Иванович. Охфицер… а як же… сотник.
Доманов чуть остыл.
– Ладно. Жаль, времени на тебя нет. А то прописал бы я тебе плетюганов.
Лукьяненко вытер ладонью вспотевший лоб. Кажется, пронесло.
– Ты знаешь, что у нас завелся большевистский агент?
Лукьяненко удивился.
– Иде? У нас? Да ты шо-оооо?
– Вот тебе и шо-ооо. В самом штабе засел, подлюка. Только что Радтке сказал. Говорит, что уже абвер в курсе. Скоро всех допрашивать начнут. Надо нам раньше немцев эту гниду вычислить. А то вскорости либо партизаны шкворку на шею наденут, либо немцы.
Лукьяненко напряженно думал.
– А сам-то ты как думкуешь?
– Я думаю так. Мы с тобой про многих гадали…
Сотник важно кивнул головой.
– Це було!
Доманов хлопнул себя кулаком по колену.
– Вооооот! А на кого не думали?
– На кого?
Доманов, похожий на сельского счетовода, сморщился складками своего простодушного лица. Бесхитростный, доверчиво-задумчивый лик выдавал в нем опытного карточного шулера.
– Да на Павлова же, дурная твоя голова!
Лукьяненко вытаращил глаза.
– Да иди ты!.. На атамана?
– На атамана. Сам посуди. Самолично во всех операциях участие принимает, а пули его не берут. Красных пытать запретил. Пленных не расстреливает. И все такое.
Лукьяненко размашисто перекрестился.
– Ну ты, Тимохвей Иваныч, голова! А мне чого робить?
– Да-ааа, голова, – горделиво покивал головой Доманов. – А ты пока язык прикуси, молчи. Наблюдай. И с Павлова глаз не спускай. А то он уже того, под меня копать стал. Чувствует, сука, что у меня под прицелом, вот и хочет устранить до срока. Помнишь день рождения у есаула Гнутова?
– Ну!
– Вот тебе и ну! Нажрался Павлов как свинья и давай меня за грудки тягать. Кричал, что я ему поперек дороги стою. Убить грозился. Трофименко его еле оттащил.
Лукьяненко долго думал. Выпил водки. Наконец сказал:
– Слухай, Тимохвей… Иваныч.
Доманов наклонился к нему правым ухом.
– Так можеть… его того?..
– Можеть… А кто исполнит?
Лукьяненко помолчал, прикидывая про себя.
– Можно Юськина. Или лучше Богачева. Он ведь с ним завсегда рядом… адъютант никак. Да и тебя уважает.
– Можно и Богачева. Только смотри, чтобы наверняка.
– Не журись, Тимохвей Иванович. Сделаем наверняка. Прощевай.
– Прощевай, односум. Вызову, если что.
Доманов был доволен состоявшимся разговором. Все, что было нужно – сказано. Оставалось только ждать.
В начале февраля 1943 года, в 15 километрах северо-восточнее Витебска 600-й казачий дивизион принял участие в операции против партизан. Перед началом операции стоявший на левом фланге дивизиона отдельный татарский батальон перестрелял немецких офицеров и перешел на сторону партизан. Казаки открыли огонь по этому батальону, перестреляв около 80 татар и взяв в плен 23 человека. Пленных тут же расстреляли.
Вплоть до июня 1943 года дивизион Кононова участвовал не только в антипартизанских операциях и в охране немецких коммуникаций, но и воевал с регулярными частями Красной армии.
С 15 мая по 20 сентября дивизион участвовал в операциях под Великими Луками и потом до весны 1943 года под Смоленском.
Казаки постоянно несли потери, которые восполняли за счет вербовки военнопленных. Несмотря на неудачи германской армии, в лагерях военнопленных все еще находились желающие служить на стороне немцев. Но зачастую настроение среди казаков, и особенно в тех эскадронах, где основную массу составляли не казаки, было подавленным.
