— Он сказал… Бернштайн сказал, что Дженни Свейл была, ну, как это, что она была… насколько я понял, Джо, есть такие женщины, которые вбивают себе в голову, что какой-то мужчина, каким может оказаться любой…
— Фил? Я тебя перебью, извини. Хорошо? Ты сказал, что я должен относиться к этому, как к обычному расследованию. Тогда я должен начать со чтения ее дела. Я начну читать его сегодня вечером.
— Да, конечно, — сказал Хриньяк, — только ее дело исчезло.
— О, черт.
— Да.
— А как насчет копий? Должна же быть какая-то информация на компьютере, в дискетах? На пленках?
— Похоже, что тот, кто похитил дело, знал, что он делает. Записи на компьютере и пленках были стерты или уничтожены.
— Это говорит о том, что похитил дело не ты.
Хриньяк не мог сдержать улыбку.
— Ты хочешь сказать, что я совершенно не разбираюсь в этих дискетах? Ты прав. Я не разбираюсь в них. Сюзи Прайс, Рут, Абруцци — они знают толк в компьютерах. А я только сижу и смотрю, как работает вся эта классная техника, а сам думаю о своем. Ну и что, если я не разбираюсь в этом? Я собираюсь уходить на пенсию через пару лет, а к этому времени всю работу, возможно, будут выполнять роботы. Ты знаешь, когда я начинал…
Каллен не хотел ничего знать об этом. Он не хотел слушать рассказ о том времени, когда люди писали на каменных табличках, когда мужчины были мужчинами, а женщины, за исключением некоторых лесбиянок и старых дев, не служили в полиции, когда никто понятия не имел о том, что это такое — сексуальные домогательства.
— Что было в этом деле, Фил?
Фил вздрогнул от неожиданности — он уже настроился на воспоминания о прошлом, а его вдруг вернули в настоящее. Он сложил руки, как будто был на исповеди.
— Это случилось в тот уик-энд, когда отмечался День памяти павших. Мне нужно было ехать в Вашингтон в середине июня. Там начиналось заседание судебной комиссии, которая должна была заслушать доклады о преступности на улицах больших городов. У нас гостила сестра Верил со своим никчемным мужем, а я пришел сюда, чтобы поработать над докладом. Здесь было очень уютно и тихо. Через час после того, как я пришел, послышался шум лифта. Я думал, что это дежурный по департаменту или, может быть, Брауерман возвращается из столовой. Потом я услышал радио. Кто-то включил его на всю громкость. Так включают радио люди, когда они одни и слушают какой-нибудь биг-бэнд — Гудмена, Чарли Паркера, Декстера Гордона. Так слушают музыку пьяные или наркоманы, или те, кто хочет, чтобы их друзья прибалдели.
Сначала я думал, что это на улице. Подошел к окну, чтобы узнать, откуда раздается этот шум, жалея, что у меня нет под рукой карабина системы «люгер», из которого я мог бы засадить по этой шарманке. Затем я начал понимать, что радио включено где-то внутри помещения, в конце коридора, в отделе кадров, позвонил туда, но там никто не ответил. Я вышел в коридор, стучу в дверь, которая всегда бывает закрыта, толкаю дверь ногой, и она открывается. Выходит, она была не заперта. Я вхожу.
В комнате — Дженни Свейл. Она танцует на столе под эту громкую музыку. Она танцевала ко мне спиной, и я сначала ее не узнал, подумал, что это кто-то еще. Волосы на голове у нее были завязаны в пучок, а обычно она заплетает косички. На ней была коротенькая мини-юбка, какие носили в 60-е годы. Я имею в виду по-настоящему короткие юбки. На ногах у нее были ковбойские сапоги, в ушах — большие серьги. На губах — улыбка. На ней не было ни рубашки, ни лифчика. Ничего.
Ты говоришь, что редко бываешь на этом этаже и не помнишь Дженни. Она была симпатичной женщиной. Нет, не красавица. Слишком худая. Она никогда не носила такие короткие юбки. Обычно на ней были обыкновенные юбки и платья, но в основном она носила штаны, узкие штаны, и я даже не помню, что она носила с этими штанами. Но, что бы она ни носила, на ней всегда была приличная одежда и она никогда не вызывала никаких нареканий. Она была одна из тех девушек, кого любой парень мог пригласить к себе в гости и познакомить с родителями, и вряд ли какой-нибудь парень предложил бы ей снять рубашку и станцевать на столе.
Ладно… Я стал закрывать дверь, чтобы вернуться в свой кабинет и продолжить работу над этим чертовым докладом. Что ж, пусть орет радио, я же решил работать в выходной, а другие люди любят по выходным слушать радио на всю громкость. О’кей, я не возражаю, извините за вторжение. Вдруг я почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Такое же чувство было у меня, когда один негодяй бросился на меня в районе Вашингтон-Хайт в октябре 62-го года. Это был Ди Ди Эстефан, сутенер, который убивал проституток. Он нажал на курок, но пистолет не выстрелил — осечка. Тедди Брокс выстрелил ему в руку, и пистолет упал. Тогда Брокс…
На этот раз Каллен не мешал Хриньяку предаваться воспоминаниям. Было бы жестоко так быстро возвращать его к реальности и на этот раз.
Но Хриньяк не предавался воспоминаниям слишком долго.
