После того, как я поняла, что родные мне люди, пусть и из благих побуждений, но скрывают от меня такую важную в столь болезненный для меня период правду, я перестала задавать им вопросы, из-за чего наше и без того хрупкое общение и вовсе начало скатываться в пропасть. Всё было до пугающего просто – они не могли рассказывать мне правду, а то, о чём они мне рассказывали, меня редко интересовало по-настоящему. Нам стало неинтересно друг с другом. У меня всё было плохо, о чём они и так прекрасно знали, у них всё было тоже отвратительно, что они тщательно пытались скрывать от меня – на этом мы и остановились.
Но был ещё один человек, на которого я реагировала больше, чем на остальных. Она появилась лишь спустя месяц после того, как я, при помощи хлипких костылей, начала медленно ковылять по больничному коридору, морщась от боли, всплывающей на поверхность при каждом моём неаккуратном движении. Бабушка Пандора. Она честно призналась, что не была в состоянии прийти к нам с Хьюи сначала от горя смерти моей матери, затем от горя, которое навалилось на неё с осознанием того факта, что тётя Белла пропала без вести. Она в один день потеряла сразу двух своих дочерей, а других детей у неё не было. Сначала она рыдала, потом пила, потом снова рыдала и снова пила, пока не собралась с духом, чтобы привести себя в порядок для встречи со мной.
Пандора по жизни была откровенна, словно раскрытая книга – это всегда подкупало меня в этой женщине. Даже то, что я выжила в кровавом месиве и сейчас ковыляла перед ней на костылях, страшно волоча за собой сломанную ногу, не заставил её соврать мне ни в единой мелочи. Именно она выложила мне как есть историю о том, как Энтони, прорыдав над могилой матери сутки, отказался посещать нас с Хьюи, в разгар ссоры с отцом выпалив слова о том, что лучше бы погибли мы все – Хьюи, я и Джереми – лишь бы мама осталась жива. Сложно было поверить в то, что Энтони, обожающий рассматривать мои рисунки и гонять мяч с Джереми и Хьюи, мог произнести подобные слова, но ещё сложнее было не поверить Пандоре.
В моей жизни не было ни мгновения с момента моего рождения, чтобы я могла усомниться в искренности Пандоры. Моё доверие к этой женщине не пошатнулось и после моей смерти. Я поверила ей, но не затаила зла на Энтони. Я сама была бы не против обменять свою жизнь на жизнь мамы, вот только мне и в голову не приходила мысль о том, что жизнь Хьюи я тоже могла бы променять… А ему пришло.
В декабре умерла тётя Майя.
Тётя Майя навещала меня и Хьюи вместе с кузиной Айрис каждое первое число месяца. Я знала, что она должна была прийти ко мне первого января, но сомневалась в этом из-за очевидных “праздничных причин”, поэтому, когда она не явилась в больницу, я не сильно удивилась. Через несколько дней я узнала от Руперта, две недели не появляющегося у меня из-за простуды, но обязательно сутки через трое передающего мне корзинки свежих фруктов, которые, в большинстве своём, я не съедала, что тётя Майя умерла от ботулизма и Айрис теперь живёт в доме моих родителей, заняв место Пени.
Новость о том, что тёти Майи больше нет, поразила меня, но больше всего меня повергло в шок то, что родные, похоронив её в тайне от меня, не обмолвились мне о произошедшем ни словом. Даже Пени умолчала…
Тринадцатилетняя Таша, уже четыре месяца не способная вылезти из групповой психотерапии, восприняла как предательство подобное поведение близких, направленное на сохранение её и без того шаткой психики. Только ради честности Руперта я постаралась держаться, но, в итоге, примерно спустя неделю, сразу после встречи с Айрис, которую отец привёз навестить меня и Хьюи, я сорвалась.
Не знаю, что именно произошло, но, кажется, я, сама того не понимая, перестала есть, из-за чего в мой рот вскоре вставили трубку, через которую в меня и стали впихивать пищу. Я не сопротивлялась. Но и не заставляла себя есть самостоятельно.
…Однажды проснувшись ранним утром, я вообще не могла вспомнить, что со мной происходило последние четыре недели. Оказалось, что несколько дней назад мне исполнилось четырнадцать лет. Медсестра говорила, что ко мне приходили родственники – отец, старшая сестра, её бойфренд, кузина и младшая сестра – но я этого не помнила. Последние четырнадцать дней почему-то выпали из моей жизни…
В то утро за окном разливался серый океан из снега, по-видимому пролежавшего без обновки уже несколько дней…
Медсёстры шептались о том, что я впервые за последние недели вызвалась самостоятельно поесть. Тот факт, что меня не стошнило, их почему-то очень сильно радовал, но они отказались отпускать меня в гости к Хьюи. Незаметно улизнуть из палаты мне удалось только под утро следующего дня…
