Когда я раскрыла глаза, рядом со мной никого не было. Но первым, что я испытала, был не страх. Это была боль. Она разливалась во всём моём теле, заполняя собой пространство каждой моей клеточки. Мгновенно ощутив её, я заскулила и вдруг поняла, что у меня во рту торчит огромная трубка. Когда же я поняла, что похожие, только более мелкие трубки всунуты ещё и в мой нос, а большая часть моего тела, включая подвешенную в воздухе правую ногу, намертво перебинтована, из моих глаз посыпался град слёз. Чем гуще становились мои слёзы, тем громче кардиограф отбивал пищащим звуком мой ускоряющийся пульс. Плакать было очень больно. Особенно сильной боль становилась во время всхлипов, из-за чего хотелось реветь ещё сильнее.
Я не понимала, что происходит… Не могла вспомнить, что именно произошло…
Когда я увидела вошедшую в палату медсестру с устрашающим шприцом в руках, я машинально дёрнулась и вдруг ощутила острую боль, словно всё моё тело мгновенно пронзила тысяча игл. Я застонала с ещё большей силой, и кардиограф начал буквально захлёбываться от скорости моего пульса. Увидев же за спиной медсестры Пени, я ещё сильнее расплакалась, но на сей раз от облегчения. Мой рот был наглухо занят трубкой, из-за чего я не смогла ничего сказать, но сказать очень хотела, хотя и не знала, что именно… Мысли в моей голове словно разлетелись на тысячу пазлов, которые я совершенно не представляла, как соединить. Лишь после того, как Пени подбежала к моей койке и наклонилась почти впритык к моему лицу, скользнув по моей щеке своим тёплым густым локоном, и после того, как я ощутила её горячую руку на своём ледяном предплечье, я начала успокаиваться. Я очень сильно хотела попросить её, чтобы она не оставляла меня, но эта треклятая трубка, торчащая из моего рта, затыкала меня наглухо. Поэтому я вцепилась широко распахнутыми глазами в огромные, покрасневшие, почему-то сильно заплаканные глаза старшей сестры, взглядом умоляя её не оставлять меня. Пени внезапно начала целовать меня в щёки, её слёзы начали смешиваться с моими и вдруг, совершенно неожиданно, моя душа сотряслась от ужаса… На меня словно потоком ниспадали не слёзы моей сестры, а кровь моей матери…
В леденящем душу страхе я зажмурилась и вдруг поняла, что моё тело начинает биться в судорогах, и, не смотря на то, что я хочу это прекратить, чтобы не чувствовать боли, которая заполняла каждый сантиметр моего тела при малейшем моём непроизвольном и совершенно неконтролируемом движении, я не могла ничего с этим поделать. Так со мной случился мой первый приступ.
– Я была в тот день в машине… – дрожащим голосом, судорожно сглатывая, в сотый раз произношу я. – Я была участником той катастрофы… Я её пережила… Я её пережила…
О том, что мама погибла на месте и её смерть была мгновенной, я узнала одновременно с новостями о том, что Джереми умер по пути в больницу, а Хьюи, успешно перенеся две операции, впал в долговременную кому. Как оказалось, я тоже пережила операцию и тоже находилась в коме. Ровно трое суток. Ничего из этого я либо не помнила, либо не знала.
Вообще первую неделю после своего “возвращения” я соображала на уровне трёхлетнего ребёнка. В голове крутились только отдельные слова, не способные выстроиться в полноценное предложение. Чаще всего повторялось слово “больно”. О том, что всё это время я находилась под действием мощного анальгетика, из-за которого не могла толком соображать, я узнала позже, как и о том, что мои боли фантомные, так как вводимый мне внутривенно анальгетик являлся не просто мощным обезболивающим, но едва ли наркотиком, под которым я в принципе не должна была ощущать никакой боли, тем более острой.
Из моего рта вытащили кляп в виде трубки только спустя пять суток. До тех пор все, кто меня посещали, глотая слёзы рассказывали мне обо всём, кроме того, что меня действительно интересовало. Поэтому первым, что я попыталась произнести, был вопрос, которому так и не суждено было вырваться из моей гортани на протяжении ещё двух суток, пока мой неожиданно увеличившийся вдвое язык не вернулся к своему нормальному размеру и не начал помещаться во рту.
– Что… С… Ними?.. – через стон спросила я у стоящих надо мной отца, Пени и Руперта. Они молчали, поэтому я, тратя едва ли не все свои силы на один-единственный вопрос, вновь заставила себя спросить, что заняло у меня ещё тридцать мучительных секунд – Что… С.. Ними?..
Я задыхалась от тяжести, с которой далось мне каждое отдельное слово, но я не собиралась принимать молчание своих родных за ответ. Я была бойцом… Была сильной… Мне так мама говорила… Мама говорила, что я сильная… Мама… Я вдруг неожиданно резко и неожиданно реально ощутила запах и теплоту её крови на своём лице…
…Я вновь попыталась задать тот же вопрос, но дальше слова “что” не продвинулась, снова начав заходиться в судорогах. Так со мной случился второй приступ.
