Алла позвонила вовремя, потому что Шелестов уже собрал все свои вещи, уместившиеся в четыре коробки из-под пива, и был готов переехать в общежитие рядом с учебным центром, где ему предстояло работать.
— Ты нас еще не забыл, инвалид? — как всегда чрезмерно громко говорила в трубку Алла. — Хватай тачку и мчи к нам. Генка только что вернулся от "Полковника", там он опять с торговцами подрался. Ему куртку порвали в клочья. Сам злой, все раскидывает, я не могу его успокоить.
— Его что, избили? — спросил Шелестов, но Алла уже положила трубку.
Дверь открыла она. Как всегда поцеловала его на пороге, как всегда стол был застелен газетой, и на нем ощетинились рваными крышками консервные банки. Все было так же, как и месяц, и два, и три назад, насколько мог помнить Шелестов. Генка сидел за столом. Он был в кителе, одетом поверх белой рубашки. На груди серебром отливал орден. Выглядел Генка, в самом деле, неважно. Глаза подпухли, взгляд мутный. Рядом с ним стоял пустой стакан.
При появлении Шелестова Генка не произнес ни слова. И только когда тот сел за стол, и Алла принялась угощать его консервами, Генка поднял глаза и сказал:
— Наливай, старичок. Выпьем за то, чтобы мы, в конце концов, победили.
— В каком смысле?
— В прямом. Война, в которую нас впутали, не закончилась. Рано губы раскатывать, называть себя ветеранами да на девятое мая нажираться.
Разлила Алла. Генка едва пригубил и отставил стакан подальше от себя.
— Так что случилось? — не выдержал паузы Шелестов.
— Я расскажу, — как школьница подняла руку Алла. — Был у них строевой смотр, а потом они с ребятами пошли к "Полковнику", да, Ген? И там, значит, прицепился к ним торгаш с рынка… А ребята все в мундирах, все с орденами, без слов ясно, где служили. Так этот торгаш стал наезжать на них, что вы, мол, убийцы, и на ваших руках кровь чеченских детей, и все вы получите по заслугам.
— Да что ты мелешь! — поморщился Генка. — Не о каких детях он не говорил. Просто спросил, знаем ли мы, что такое кровная месть. Наглая рожа, курит и дым прямо в лицо пускает. Я ему слегка двинул. Ну, тут сразу весь рынок всполошился, и на нас человек двадцать ринулись. Володьке Кравченко, я тебе о нем рассказывал, глаз разукрасили, Сереге Белому губы немного разбили, ну, а в остальном по мелочам. Мы их тоже неплохо отмочили. Потом менты подъехали, но мы все замяли, а торгаши, кажется, им еще и денег отвалили… Но точку ставить мы не собираемся. Надо собраться и отметелить этих гадов по полной программе. Ты как, поддержишь нас?
Шелестов покачивал стакан в руке, глядя, как переливается в нем водка.
— Ты прости меня, дружище, но я уже отвоевался.
Генка посуровел, встал из-за стола, сделал шаг к окну.
— Я так и знал, что так ответишь… Знаешь, чем мы с тобой различаемся? — спросил он. — Вот чем, — и постучал себя кулаком по груди. — Вот этой болью. Может быть, тебе и в самом деле повезло, что ты ничего не помнишь. Чего не помню, то было не со мной, да? А вот куда мне от памяти деться? Половина разведроты, которая под Грозном полегла, вот здесь, под сердцем, осталась. Куда мне от парнишек тех деться? Как забыть цинковые гробы и помертвевшие глаза вдов и матерей?
Генка стал ходить по комнате, сунув руки в карманы. На его глазах блестели слезы.
— Ты, Сань, не обижайся на меня, но ты меня все равно не поймешь. Считаешь, что мы должны забыть о войне? Не было ее — и все! Так? Ну, ответь, так или нет?
— Я хочу, — ответил Шелестов медленно, — я хочу вспомнить, но не могу…
Генка остановился и посмотрел Шелестову прямо в глаза.
— Не можешь или не хочешь?.. А я могу тебе помочь. Для этого немного надо.
— Что именно?
— Привести в порядок полевую форму, привинтить к ней все свои ордена и ждать.
— Чего ждать, Гена? Увольнения в запас?
— Нет, не увольнения в запас. А команды. А потом встать вместе с нами в строй.
— А для чего это все?
— Для того, чтобы довести начатое дело до конца и смыть позор, который лег на нашу страну.
— А чем мыть будем?
— Кровью, Сашуля, кровью. Нас уже много, а тех, с кого сливать кровь будем — еще больше. Будет красивый бой и, поверь мне, не страшнее тех, в которых нам с тобой довелось бывать.
— А что потом?
— А потом — суп с котом! — Гусев усмехнулся. — Будем наводить новый порядок в стране. Будем очищать ее от чужеземцев. Ну, так что?
— Тебе не надоело, Ген, искать врагов? Пора уже мириться, да прощать обиды, а ты все оружием бряцаешь.
Генка зло усмехнулся.
— Какие, однако, мы стали добренькие! Со всякой швалью, которая заполонила нашу страну, мириться хочешь? Дождешься, что они заполонят все вокруг, и Москва превратится в один огромный восточный базар!
Разговор не клеился. Шелестов молчал. Генка, щелкая костяшками пальцев, бродил по комнате. Алла что-то готовила на кухне. Генка вышел в прихожую, вынес оттуда какое-то тряпье и кинул его Шелестову.
— Полюбуйся, что они сделали с моей курткой! А меня, как назло, пригласили на съемки ток-шоу. В чем мне теперь идти? В этом рванье?
— Одень мою, — предложил Шелестов. — А я к Алле пойду. Здесь рядом, к тому же у нее зонтик.
