С Аллой разговор тоже получился скомканным. Она убирала тарелки со стола. Остатки коньяка разлила в два бокала.
— Значит, ты теперь будешь жить под Москвой? — говорила она тихим голосом, словно сама с собой. — Все, кранты нашей дружбе. Ты меня забудешь. Можно сказать, у нас последняя встреча… Так ведь? Почему ты не хочешь жить у меня?
— Я не хочу давать тебе надежду.
Она так и не притронулась к коньяку, вышла зачем-то в комнату. Вернулась, встала в дверях, прислонившись к косяку, и скрестила на груди руки.
— А может, ты и прав. Это сейчас кажется, что мне ничего от тебя не нужно, что давно угасли все надежды. А вдруг, все-таки, прирасту к тебе намертво? Как я потом буду без тебя жить? Под поезд кидаться?.. Спасибо, что ты подумал обо мне.
Шелестов долго смотрел в ее полные слез глаза, прежде чем вышел в прихожую. Одеваться не стал, помнил, что свою куртку пообещал Генке.
— Ты еще когда-нибудь приедешь ко мне? — тихо спросила Алла. Она вышла его провожать. По ее распаренным рукам стекала мыльная пена. — Ты ведь не оставишь меня, Айвенго?.. Ну что ж, и за молчание твое спасибо. А теперь проваливай.
Причем тут Айвенго? Меня ведь называли Обреченным, внезапно вспомнил Шелестов, когда за ним захлопнулась дверь, и вместе с этим именем пришло ощущение какой-то огромной утраты, с которой было связано все самое лучшее и чистое в его жизни.
Галька устроилась работать курьером в редакцию молодежной газеты. Случилось это неожиданно. Шла по улице, увидела доску объявлений, на ней — надпись "Требуются".
Ее приняли охотно, место курьера в редакции пустовало больше месяца, потому как мизерный оклад и положение "мальчика на побегушках" отпугивало искателей работы. Гальке сразу же показали ее стол и стул, где она обязана была находиться в ожидании поручения.
Два часа в день ей приходилось тратить на дорогу в редакцию и обратно, но этого времени ей не было жаль, потому как в электричках она много читала, и "Казус Кукоцкого", к примеру, пережила всего за две недели. Выполняя всякие поручения, она разъезжала по городу, успевала делать покупки и ходить в театры на дешевые спектакли, при этом успешно обманывала себя, убеждая, что давно остыла к Обреченному, похоронила надежду отыскать его, и все ее недавние потуги смешны и наивны. И все-таки она вспоминала Обреченного часто, его образ внезапно всплывал со страниц книг, которые она читала, в виде мушкетера Атоса или Робби из "Трех товарищей". Ее заставляли вздрагивать и оборачиваться похожие на него случайные встречные, и она, как и прежде, придирчиво следила за своей внешностью. Все в прошлом, оправдывала она неподконтрольные чувства, только легкая грусть и ничего больше. Просто мне было очень хорошо на море, меня окружали прекрасные люди, и он в том числе. Потому он так часто вспоминается. Но я уже другая, я снова свободна, независима, и люблю все человечество.
Как бы демонстрируя эту свободу, она с удовольствием позволяла ухаживать за собой робкому, тихому, чернобородому художнику из отдела иллюстраций, и ей это действительно нравилось, и жизнь казалось легкой, просторной, легко поддающейся управлению, как новый, отличной марки автомобиль.
Тем не менее, скрытая надежда разыскать Обреченного вынуждала ее что-то делать, придумывать какие-то ходы и еще более ловко обманывать себя.
Как-то ей пришла в голову идея собрать у себя дома на вечеринку всех обитателей Страны Любви. Она была уверена, что Маслина обязательно поддержит эту идею и поможет собрать братьев и сестер, а среди них наверняка кто-нибудь будет знать, где найти Обреченного. Нетерпеливость Гальки, стремление осуществлять приятные дела немедленно вынудили ее отыскать в справочнике телефон школы, где работала Маслина, и позвонить в учительскую.
— Я бы хотела поговорить с Ольгой Николаевной, — попросила она.
Женский голос ответил ей, что Ольга Николаевна недавно назначена завучем, и у нее другой кабинет, соответственно и телефон.
Галька перезвонила по другому номеру. Она с трудом узнала голос Маслины, милой, мудрой и божественной Маслины, к которой не было равнодушных на камнях. Это был голос, от которого Галька на мгновение растерялась и едва не обратилась к ней на "вы".
— Маслина, здравствуй, это Галька! Я так рада слышать тебя!
— Алло, кто говорит? Вас не слышно.
— Галька! Маслина, ты меня не узнала?
Возникла недолгая пауза. Затем Маслина спросила:
— Вы куда звоните, девушка?
Галька судорожно сглотнула и переложила трубку к другому уху, словно им она должна была услышать совсем иные слова и другую интонацию.
— Маслиночка!.. Ольга Николаевна! Это же я, Галька, твоя сестра…
— Вы ошиблись, — жестко оборвала ее Маслина. — Не звоните сюда больше! — и положила трубку.
Она не могла не вспомнить меня, думала ошарашенная Галька, глядя на пикающую трубку в своей руке. Она была настолько растеряна и поглощена своими мыслями, что не сразу услышала голос ответственного секретаря, который звал ее.
