Вожак снял шлем, обнажив толстую шею, лысую голову – испещренный ссадинами и шрамами череп напоминал поверхность луны – и поросячьи уши. Он опустился на колени, теперь биомеханический скелет возвышался над ним. Механическая пасть развернулась, рабочее положение принимало то одно устройство, то другое, будто борг подзабыл, что нужно делать. Наконец появилась игла, как у шприца, длинная и блестящая. Быстро, словно змея жало, борг вонзил иглу вожаку в шею. Загудел насос. Игла вылезла из шеи, вожак заворчал, отшатнулся и прижал рану ладонью.
– Парни, боль жуткая! – В голосе его тем не менее слышалась дикая радость. – Но туман уже рассеивается! Что ж, борги, похоже, мы не прогадали!
– Дайте борги мозг, – жужжал борг как заведенный.
«Как гуманнее? – гадал Кильон. – Отдать Нимчу первой, чтобы не видела, как пожирают других, особенно ее мать? Или самому пойти первым, пожертвовать собой, пока борги не добрались до Нимчи? Девочка погибнет в любом случае, но разве не отвратительны взрослые, позволившие убить ребенка первым?»
– Прочь с дороги! – скомандовала Мерока, расталкивая вооруженных черепов.
– Дайте борги мозг, – жужжал борг, поворачивая безглазую голову в ее сторону.
– Надеешься, я на радость тебе попробую сбежать или взмолюсь о пощаде? – съязвила Мерока, опускаясь на колени.
К Мероке приблизился другой борг – голодный, из числа ожидавших. Лишь сейчас Кильон понял, что у боргов имеются хвосты, сочлененные противовесы с шипами из того же синеватого металла, что когти. Хвосты крутились и вертелись, словно по собственной воле. Борги напоминали взбудораженных голодом хищников во время охоты.
– Мерока, мне очень жаль, – начал Кильон. – Прости, что так получилось.
Девушка обхватила затылок ладонями и взглянула на него:
– И мне жаль, Мясник. Нечего извиняться, это я прокололась, а не ты.
– Тут никто не виноват. – Кильон посмотрел на Калис. – Прости нас. Я не думал, что все так закончится.
«Сейчас девочка закричит от ужаса», – подумал он, но Нимча смотрела на него, как на пустое место. Похоже, безумие матери передалось и малышке.
«Ну и пусть, – сказал он себе. – Теперь это уже не важно».
– Давай, Нимча, – проговорила Калис. – Давай!
Ничего не произошло.
Борг опустился на колени лицом к Мероке. Склонился над ней, вытянул когтистую переднюю конечность и обнял ее, словно любовник, собравшийся запечатлеть поцелуй. Пока этого не случилось, Мерока вызывающе подняла подбородок. Механическая пасть завращалась, защелкала, толстая хромовая трубка для трепанации черепа заняла рабочее положение. Конец трубки состоял из трех сцепленных дрелей-циркулярок. Дрели закружились, трубка медленно выдвинулась из головы. Если первый борг ввел антизональные черепу за считаные секунды, то этот не спешил.
– Давай! – Голос Калис зазвучал громче и пронзительнее. – Давай, Нимча!
Кильон снова глянул на девочку: она казалась сбитой с толку, в круглых глазах застыло полное непонимание.
Вдруг нечто неуловимое коснулось его разума, словно бабочка задела крылом мозжечок.
Грянул выстрел, потом еще один.
Борг упал, в брюшном отделе появилась дыра, на земле, позади него, – кровавый натюрморт из размозженных органов и деталей. Дрели все еще вращались, выдвижное устройство дергалось туда-сюда, словно при тике.
Первый борг и те, кто ждали поодаль, заволновались. Они дружно заняли положение низкого старта, напряженные, как сжатые пружины. Хвосты яростно раскачивались, головы поворачивались из стороны в сторону, механические пасти ходили ходуном.
Черепа прицелились во мрак. Грянул очередной выстрел; один из головорезов завопил и рухнул наземь – на голени у него появилась брешь размером с кулак.
Из темноты выступили шестеро. Определенно не черепа. Поверх темной формы черные доспехи, пятеро в шлемах, у каждого – в руках или за плечами – по тяжелому пулемету с рожковым магазином и толстым перфорированным кожухом ствола.
Шестой член отряда, женщина, в одной руке держала шлем, в другой – маленький пистолет. Темнокожая, она была ростом выше любого из виденных Кильоном мужчин.
– Боргов уничтожьте, – спокойно, с непоколебимой уверенностью в своем авторитете, распорядилась женщина. – Вон того оставьте для Рикассо. То-то он обрадуется!
Один из ее бойцов развернулся и выстрелил; из дула полыхнуло, как из огнемета. Сине-розовая струя превратилась в пламя, мгновенно накрывшее боргов, и тех разнесло шквалом пуль. Двое успели отскочить и растворились во мраке. Остальные, даже превращенные в окровавленный металлолом, корчились и метались. Потом боец перешел на полуавтоматическую стрельбу и очередью полоснул по единственному уцелевшему боргу – тому, который говорил с черепами, – оторвав ему руку и ногу. Борг упал и замолотил конечностями по земле, но с места не сдвинулся.
– Остальные могут сдаться, – объявила высокая женщина и склонилась над Мерокой. Черты ее лица были по-птичьи тонкими, белки глаз сияли во мраке. – Эй, ты, вставай! Сегодня ты не умрешь.
– А ты кто еще такая? – осведомилась Мерока, не поднимаясь с колен.
– Я спасла тебя, так еще и представиться должна?
