Свет, энергоснабжение, бытовые условия, транспорт – ничего этого на Клинке не осталось. Все системы, приспособленные под конкретную зону, больше не работали. Вот почему ангелы спускались: Небесные Этажи погрузились во мрак – погасли и мерцающие символы бесконечных, захватывающих дух вычислений. На бывших Неоновых Вершинах бесшумно дымились электрогенераторы, трассовые машины и фуникулеры замерли, казалось, навсегда. Тепловые станции нижних уровней могли бы работать, но растопки не осталось, а персонал выкосило сильнейшее зональное недомогание. При таких обстоятельствах не верилось, что спецмероприятия проводятся полноценно. Даже если антизональные хранятся на засекреченных складах, четко провести их раздачу практически невозможно. Ответственные за антиаварийные действия сами пострадали от шторма. Из пунктов организованного распространения медикаментов больницы и клиники превратились в промозглые, полные страха приюты, полные умирающих, безумных, паникующих. Персонал и пациенты там не слишком отличались друг от друга. Неудивительно, что драгоценные запасы активно разворовывались. Ни в одной из бывших зон не работали ни органы управления, ни полиция, не действовали законы военного времени. В этом вакууме власти преступные элементы растаскивали все, что можно, и рвались к лидерству, пусть даже к местному, непрочному и недолгому. Они захватывали топливо и антизональные. Никто не представлял, когда кончатся лекарства и зональное недомогание одержит неминуемую победу. В зависимости от ряда малоизвестных факторов Клинок мог протянуть от нескольких недель до нескольких месяцев. Следующую зиму ему не увидеть почти наверняка.
Рано или поздно Девятая Радиальная падет. И передавать сигналы клиношных станций станет некому. До наступления этого момента оставался единственный рациональный выход, хотя, может, и бессмысленный. Крик в равнодушную тишину, отречение от многовековой независимости, – как ни назови этот шаг, сделать его стоило.
Итак, впервые за время своего существования Клинок звал на помощь.
В тот же день, когда откачка топлива еще не закончилась, Кильона вызвали в зал к Рикассо. Кильон уже справлялся о Мероке и обрадовался, услышав, что ей лучше, но огорчился, когда сказали, что она по-прежнему не желает его видеть. Обычно они с Рикассо встречались позднее, и он гадал, что хочет обсудить лидер Роя. Вариантов было много, Кильон с волнением обдумывал вопросы, которые ожидал от Рикассо. Атмосфера, царившая в зале, восстановлению спокойствия явно не благоприятствовала. Лидер Роя стоял у своего любимого окна, но его дородная фигура выглядела непривычно напряженной. Видимо, «Крушинница» привезла и другие новости, настолько удручающие и беспросветные, что делиться ими можно лишь на таком уровне – с людьми, одним секретом уже связанными. Потом Кильон увидел в зале Куртану, Аграфа, доктора Гамбезона, коммандера Спату и Мероку, которой явно не улыбалось сидеть ближе чем в десяти пядях от него, и подумал, что «Крушинница» тут ни при чем.
– Садись, доктор, – не обернувшись, велел Рикассо.
За окном сгущались сумерки, корабли все собирались у «кормушек», только теперь это стало опаснее, чем днем. К тому же с северо-запада наползал густой туман, протягивая к окрестным холмам молочно-белые щупальцы. Скоро плотное марево накроет хранилище. Впрочем, если настроение Рикассо и объяснялось этим, то лишь отчасти.
– В чем дело? – спросил Кильон, устраиваясь в привычном кресле.
Оно показалось ему неудобнее прежнего, хотя мебель не переставили.
– Нам известно про девочку, – объявил доктор Гамбезон. – Про отметину у нее на затылке. А также про то, что эта отметина означает.
– Девочка – тектомант, – медленно, по слогам произнес Рикассо.
– Следует ли понимать так, что именно эту тайну вы стремились сохранить? – продолжал Гамбезон. – Так старались, что рискнули жизнью – вызвали огонь на себя, раскрыв нам свою сущность?
– Про девочку я ничего не знаю, – ответил Кильон.
Спата встал и подошел к Кильону так близко, что тот почувствовал тепло его дыхания.
– Опустим эту часть, ладно? Давай закончим игру в наивное незнание, пока жареным не запахло. Ты осматривал мать и дочь, Кильон. И не мог не увидеть отметину или не понять ее значение.
– Видел он отметину, – вмешалась Мерока, заговорив впервые с тех пор, как вошел Кильон. – Он просто не всполошился из-за нее, в отличие от вас, тупые идиоты.
На лице Спаты мелькнуло подобие улыбки.
– Зачем же он скрыл ее от нас?
