Колдун не без трепета вытащил из складок своего грязного набедренника папирус Андаду. Не переусердствовал ли он, вписав туда имя Сетмос, что означало: Сет доволен? Такое явное заигрывание с местным божеством… Но большеголовому, кажется, было все равно, как зовут нового гостя столицы.
– Ты торгуешь благовониями?
– Да.
– Ты только торгуешь или умеешь также смешивать их?
Лишь мгновение Хека был в замешательстве, но тут же сообразил, что имеется в виду. Умеет ли он из нескольких разных запахов изготовить новый запах? В некоторых храмах любят воскуривать своему божеству благовония, которых нет более нигде. Он видел такое в Сузах, и ухищрения тамошних жрецов показались ему смехотворными по своей простоте. Что ж, если убийца Озириса хочет благоухать как-нибудь по-особенному, он поможет ему.
– Да. Я смешиваю.
– Умеешь ли ты смешивать лишь вещества для воскурения или же можешь также изготовить масла для умащивания?
Финикияне жгут перед статуями Ваала и Астарты целые связки благовонных кореньев, а в Васугани, к примеру, своих истуканов любят купать в пахучих водах.
– Умею.
Большеголовый оторвал взгляд от записей и подал команду стражникам за дверью. Они молча вошли, молча выслушали приказ писца и молча вывели Хеку из комнаты.
Это путешествие было коротким. Двадцать шагов по коридору до поворота налево, двадцать после – все мимо серых, гладких, безжизненных стен. И новая комната. С таким же каменным полом, как и прежняя. С такими же стенами. Писец с большой головой также был здесь. Стоило бродить по коридорам! Появилось еще двое, монументально бородатые, как воины Ашшура, и тоже в синем. Значит, не стражники, научился уже различать гость. Хека не успел их толком рассмотреть, как по приказу того, что повыше, стражники начали раздевать его. Он даже дернуться не попытался, понимая, насколько это бесполезно, только обливался холодным ужасом. Не надо смеяться, ничтожный, над своими снами. Мужской город! Неужели он, однорукий и грязный, может быть для кого-то лакомым! Или это посвящение здесь такое! А может, наказание за любопытство – не смей спрашивать о судьбе благовоний, торговец благовониями!
Внезапно два новых писца и прежний, большеголовый, встали перед голым Сетмосом-Хекой на колени, вперивая взгляды в низ его живота. Разговор их сделался возбужденным и сбивчивым. Стражникам велели подать еще огня. Мгновенно откуда-то появились еще два ярких факела. Один приблизили так, что затрещали волосы и в бородах писцов, и в паху у Хеки. Он вскрикнул, писцы тоже закричали. Повскакивали, отряхивая горелые бороды и радостно вереща.
Торговец благовониями, морщась от собственного запаха, согнувшись, хлопал себя по промежности культею (целую руку удерживал стражник) и подозрительно глядел на радующихся писцов. Он уже понял, что чем-то им угодил. Тем, что кастрат.
Сад был огромный. Даже спустя проведенную здесь неделю Сетмос не мог полностью воспроизвести его в своем воображении. Ветвящиеся, многочисленные дорожки разбегались от жилища ученого евнуха на запад, север и восток, огибая невысокие скалы, рассекая аккуратные рощицы, ныряя в пышные цветники, перескакивая мостиками через сверкающие на солнце и томно лоснящиеся в тенистых местах ручьи. Время от времени тропы эти подползали к порогам маленьких, как бы игрушечных дворцов, роскошных хижин, искусственных пещер, разноцветных шатров, бедуинских палаток и разнообразных иных сооружений для уютного житья. Где-то там, в продуманных, цветущих глубинах, стояли большая крытая повозка на деревянных колесах, нигде блудным колдуном прежде не виденная, и даже укрытая за густыми камышовыми стенами квадратная, плоскодонная ладья с полотняным куполом поверх ее плетенного из того же камыша тела.
