Оказалось, Воталу добыл сегодня на рассвете этот камень из тела доставленной к нему женщины. Она долгое время жаловалась на трудности с извержением мочи, и трудности эти привели к тому, что она стала на край гибели и даже молила о смерти, видя в ней избавление от невыносимейших болей. С помощью своих изумительных инструментов Воталу проник в область наибольшей боли, и вот что он там обнаружил.
Хека осмотрел находку, стараясь на нее не смотреть. И спросил, в чем же печаль собрата ученого, если операция прошла столь удачно и причина мочевой хвори открыта. Собрат мощно поморщился. Тут вот в чем было дело – он-то сам отныне точно знает, что́ является причиной болезней, связанных с испусканием жидких отходов организма. Это они, маленькие камешки, очевидно, проникающие в организм при неосторожном питании. Всем ведь известно, что простые люди слишком жадно поедают после трудового дня свою кашу, в которой среди зерен эммера легко может затесаться такой вот маленький неприметный мучитель. Надо как следует смотреть за провеиванием зерна перед отправкою в котел. При больших хозяйствах, во всех устроенных имениях надо учредить должности особых писцов, кои бы следили за поварами на этот счет. Что касается случаев, когда болезнь зашла уже далеко и канал сделался закупорен, он рекомендовал бы простое переворачивание больных на голову и встряхивание, что по всей логике должно несомненно приводить к облегчению, хотя бы временному.
– Отчего же остается недовольство, когда достигнут такой успех?
Воталу сказал, вздохнув и опустив руку со щипцами, что ему-то все ясно, но другие могут усомниться. И будут с точки зрения строгого знания правы – женщина-то умерла. Вот если бы ей сделалось очевидным образом легче после удаления, тогда можно было бы говорить об успехе.
Сетмос понимающе кивнул. Теперь раздражение друга ему понятно, а то он было подумал, что виной всему вчерашнее их застолье, а именно жуткий напиток, выпитый накануне. Он лично грешит на тот второй кувшин, что откупорил из своих запасов.
Воталу сказал, что к вину у него претензий нет, а есть небольшая претензия к поведению высокоученого собрата. С какого-то момента, когда, по его мнению, еще не наступило время для неподобающих выходок, он вдруг вскочил и убежал.
– Ага. А у собрата Воталу, значит, не было таких позывов?
– Ни в малейшей, видит Сет, степени.
– И ничего не произошло с глазами?
– А что могло произойти с глазами?
– Сирень не казалась желтой, а небо красным?
Воталу только почмокал губами в ответ.
– И дорожки сада игриво не петляли, одаривая волнами ни на что не похожих по своей свежести ароматов? И мостики не выгибали услужливо дрожащие от наслаждения спины, давая возможность взлететь над живыми, сине-серебряными ручьями? И не попадались по дороге удивительные женщины со струящимися фигурами и птичьими голосами? И не вздымалась над ним до самого оранжевого неба состоящая из черных и бледных квадратиков стена, населенная наверху рогатыми, многорукими, но удивительно добрыми существами, которые умели свисать оттуда сверху и почти что дышать в лицо?
– Так ты дошел до стены? – задумчиво сказал Воталу. – Но почему два неба? Красное и оранжевое.
Сетмос-Хека уверил его, что было еще три или четыре, но просто он не знает названия этих цветов.
Воталу думал долго и честно и сказал, что ничего из перечисленного собратом Сетмосом не видел. И даже ничего отдаленно похожего. Хека задумчиво кивнул, и по выражению неприятного его лица можно было подумать, что он доволен ответом. Дух исследователя, глубоко сидевший в хирурге, побудил его задать целый ряд вопросов в ответ на вопросы повелителя запахов, но не успел. В помещении потемнело. И без того узкий оконный проем заслонила чья-то голова.
Черты лица были неразличимы, но по одним лишь очертаниям можно было сделать безошибочный вывод.
Бесора!
Располагаясь спиной к свету, она как бы излучала своим обликом темноту и неприятную, неосвежающую прохладу. Ученые мужи не успели ничего спросить. Она сама сообщила, что ей потребен повелитель запахов. Воталу, не скрываясь, вздохнул с большим облегчением, что потребен не он. А когда зашел в свою мастерскую, шумно задвинул засов на закрытой двери.
На берегу не нашлось удобного места для генеральского стана, и Яхмос остался на «Тельце». Не все ли равно, где раздраженно расхаживать: по пыльному земляному пятачку перед походным шатром или по корабельной палубе. Донесения летели к нему, как птицы, и в клюве каждой было отравленное зерно. Полки тупо топтались, неуверенно подползая к стенам Дендеры. «Стремительные в Фивах» завязли на топком перешейке между старыми каналами, «Пустынные львы» одною лапой влезли в засаду в тамарисковой роще и оставили там половину когтей, «Летящие стрелы», потрепанные еще у предыдущей цитадели, не знали, как переправиться через искусственные пруды у северной стены – гиксосы сожгли горящими стрелами лодки местных рыбаков.
