– Главное же в нашей системе вот что. По достижении определенного возраста, четырнадцати, как правило, лет, «царские дети» попадают в общество «царских друзей». В собрание молодых и зрелых, великолепно образованных, тонких, возвышенных и уже много чувствовавших и живших людей. Происходит знакомство. Это самый деликатный, самый, наверное, ответственный момент в жизни городского организма. Подросшие, уже приоткрывшие глаза своей души, юные гиксосы обретают старших друзей, и не просто друзей. Друг слово хорошее, но малое по вместимости. Привязанность, объединяющая в садах ежегодной встречи, может сблизить старшего и младшего на долгие годы. И нет связи прочнее и человечнее. Старший, не задумываясь, отдаст жизнь за своего друга, как, впрочем, и наоборот. Даже прекратившись, эти отношения не прекращаются. Высшая дружба переходит в обычную, в трезвое товарищество и приязнь. Иногда союзы сохраняются и всю жизнь. Иногда они возникают еще раньше, во времена учебы, и такие особенно горячи и прочны. Как у меня с Бакенсети. Самое главное, что тут нужно уяснить, – в этом деле не может быть никакого принуждения. Только искренние чувства потребны здесь. Впрочем, и не только здесь.
Всякий гиксос в любом городе, в самой дикой стране только тогда может рассчитывать на твердое влияние, когда его с предметом влияния связывает искреннее чувство. Не расчетливое, через силу, мужеложство, но искренняя, подлинная любовь. Это сильнее золота, жажды власти и любых других страстей.
Апоп остановился, перебарывая горы воздуха, что прорывались сквозь его легкие.
– Знаешь, уже придумано, как добираться до верха, не умирая на этих ступенях. Такие же канаты, только снизу вверх. И небольшая круглая корзина. Садиться на дно можно в кресло, четыре раба тянут канат через блок, и ты там.
Восстановив дыхание, Апоп двинулся дальше. Мериптах, наблюдавший снизу работу мощных, кувшинообразных икр, заметил, что сверху под толстые сандалии царя течет бледное молоко рассвета. Вместе с ним приплывали какие-то, не совсем понятные звуки. Может быть, они были так заметны после глухой тишины надмирной ночи с ее потаенным скрипом. Кроме того, какой-то шум донесся и снизу. Его-то опознать было нетрудно – кто-то спешно поднимался вслед за парой ночных собеседников. Быстро, даже торопливо. Это было удивительно. Мериптах уже успел привыкнуть к тому, что никто никогда не мешает их совместному одиночеству. Царь может приблизиться к кому захочет, но никто не приближается к царю, хотя можно было понять, что вокруг всегда полно вышколенных и потому невидимых слуг. Мир города окружал его очень плотно, в нем не затеряешься. Нет силы, которая может рассыпать это внимание.
– И теперь уж я могу сказать… тебе последние слова. Даже не знаю, что там происходит… у тебя в голове. Что ты думаешь обо всех… этих моих танцах… вокруг твоей… особы. Если ты… ничего не понял, жаль. Ты думаешь, мне нужна твоя… Мне нужно твое… сердце. Без этого… все теряет смысл. Я увидел тебя в доме Бакенсети… и был ослеплен. Настолько, что рванулся кратчайшим путем. Это была… ошибка. Страшная ошибка. Весь этот месяц я расплачивался за нее… И я пошел к тебе самым длинным… путем. Иногда… так ближе. Сейчас, при свете дня, а не в дурманной ночи… не в тайной спальне… ты скажешь мне… ты сам, сам… если…
Царь двигался плотно, как поршень, если бы было уместно в рассказе о столь древних временах употребить это сравнение. Вот он выступил из чрева башни, поднялся на ее верхнюю площадку. Мериптах продолжал тихонько следовать за ним, полностью находясь в тени этого тела. Сзади нарастал шум подбегающих ног.
Выскользнув вслед за Апопом на воздух из извилистой, ступенчатой кишки, мальчик обнаружил, что рассвет уже владеет миром. Солнечный диск сияет почти прямо перед глазами. Старая гавань залита туманом, пятна его лежат и на больших «лепестках» городского «веера». На улицах внизу, на всех без исключения, невероятная суета, несутся колесницы, бегут люди, слышны даже какие-то крики, удары по металлу, там и сям громыхание барабана.
Апоп смотрел не на слишком бурно проснувшийся и чрезмерно обрадовавшийся яркому утру город. Он смотрел в сторону от города, туда, где меж камышовыми островами сверкали на солнце или таились под полосами тумана пространства чистой воды. Они были совсем не такими, как в прошлый раз. Не безмятежные зеркала, уложенные меж пышными шкурами. Они были заставлены рядами и рядами кораблей. На палубах перебегали туда-сюда люди в белых набедренниках. Совсем недалеко от берега, в полутора полетах стрелы над оробевшей водой. Корабельные весла еще шевелились трепетными рядами, все в гроздьях солнечных искр.
На площадку башни вынырнул синий от задыхания гонец со свернутым в трубку посланием в руках. Он рухнул на колени и прохрипел:
– Доносит начальник гарнизона Мемфиса Андаду.
Апоп, весь собравшийся лицом, даже как бы сделавшийся суше и подвижнее, взял у него свиток и развернул. И почти сразу же сказал:
– Это Яхмос.
Продолжил просматривать папирус, сообщая подробности:
