Санех не полностью поверил своим ушам, услышав, с кем желает немедленно говорить его хозяин. Воитель Яхмос не был, конечно, человеком безрелигиозным, но мог таким считаться в сравнении со своим старшим братом. Он не задумывался о роли богов в мире своих дел. Они плавали в сияющих ладьях по небу, и ему было довольно этого невнимательного знания. В расчетах практических замыслов он обходился без их участия. Конечно, когда на пути его отряда попадалась пара скарабеев, он не мог отдать приказ – топтать! Не потому, что верил, будто перед ним воплощение Ра, но из-за того, что это могло произвести плохое впечатление на солдат отряда. Кроме того, боги были оттеснены на края его деятельного сознания еще и потому, что от их имени и в качестве их земного союзника все время выступал его злейший враг Аменемхет. Кстати, именно поэтому при Яхмосе и появился прорицатель Дуауф, мемфисский жрец, посланный Птахотепом для устроения святилища Птаха при дворце молодого генерала. Яхмос вздумал найти себе метафизического союзника, раз за спиной Аменемхета такие уже стоят. Он действовал исходя исключительно из практических соображений, как будто переманивал на свою сторону какого-нибудь царька с его войском, но в мире борения духовных империй практические расчеты суть синоним наивности. Что могло быть смешнее замысла переделать Фивы из города Амона в город Птаха, да еще с помощью перевозки туда одной статуи! Религиозно-реформаторский план военачальника конечно же рухнул, и прорицатель Дуауф остался в багаже Яхмоса как его осколок. Яхмос о нем почти забыл и вспомнил только сейчас, очнувшись от непонятного, отвратительного сна. Дуауф выступил на первый план, потому что генерал не мог в своем положении обратиться за истолковательской помощью к жрецу любого иного бога, ибо все они казались ему склонившимися перед лицом Амона и являлись духовными шпионами Аменемхета. В том, что верховный жрец нашел в себе силы на таком расстоянии и в таком победительном виде присниться Яхмосу, они увидят пищу для самых невыносимых выводов.
Отказаться от толкования совсем?
Это было выше сил египтянина, даже такого, как громила генерал.
– Где он?!
За ним было уже послано. Он должен был томиться в жаркой полотняной норе на одном из соседних судов, ибо – человек свиты.
– Он на «Сияющем в Мемфисе», – прошелестел слух.
В борт «Тельца» глухо ударилась носом лодка. Яхмос перегнулся через борт. Это был гонец от Нутернехта. Он поднял руку и уже открыл рот, но генерал крикнул ему, чтобы он молчал. Забирался на борт и молчал.
Пока не явится прорицающий в делах высшего мира, об обстоятельствах мира обычных вещей разговаривать не имело смысла.
Вторая лодка причалила, третья. Гонцы по-обезьяньи карабкались по веревкам на борт флагмана и усаживались на корточки на корме.
Яхмос расхаживал за спиною носовой статуи. Глянул из-за ее плеча на кирпичный палец, как ему теперь показалось, предупреждающе торчащий из городских теснин.
Наконец жрец Птаха прибыл. Невысокий, низколобый, уже не такой самоуверенный, как сразу после прибытия из Мемфиса к генеральской ставке в Темсене. Теперь ему его положение было не совсем понятно.
Генерал сразу же изложил ему шепотом свое сновидение, поразившее его самого не только сюжетом, но и болезненной яркостью красок, чего прежде не случалось. В этом было дополнительное подтверждение значительности этого сна.
Низкий лоб ожил. Параллельно ему ожил и подбородок. Пальцы забегали по четкам. Потом схватились за один амулет, висящий на бычьей черной шее, потом за другой. Амулеты взлетали к губам, к глазам, к уху, давали свои тихие советы, медленно или пылко истязались требовательными пальцами, падали на место.
Еще две лодки с новостями явились к генералу за это время.
– Ну что?! – терпеливо спросил нетерпеливый вояка, чувствуя, как пот волнения течет у него по предплечьям и икрам.
– Амон отдает своему жрецу твои победы – таков был вердикт.
Что-то подобное Яхмос и чувствовал про себя, поэтому слова эти попали в уже имевшуюся трещину в душе генерала.
– Амон сказал ему, что как бы ты ни сделался велик, ты все равно будешь мал перед его престолом. И даже перед престолом его жреца. Ты не любезен Амону. Ты ребенок перед ним, но не сын ему.
Яхмос повернулся в сторону Авариса и не увидел его. Ни дамбы, ни башни, одна серая пелена.
– Твой меч не более чем мотыга работника, обрабатывающего господское поле. И как бы не был умел и старателен работник, заслуга его пуста. Хлеб, добытый им, пойдет в чужие житницы.
– Так что же делать этому работнику? – спросил Яхмос.
Дуауф поклонился. Он всегда советовал приблизительно одно и то же. В данном случае можно было бы заявить, что работнику надо сменить хозяина. Не решаясь высказываться так прямолинейно, он закатил глаза, изображая общение с высшим советчиком. Яхмос поморщился, но стерпел.
– Сейчас я выслушаю доклады от моих командиров, и мы продолжим.
