«Брат» Эта кивнул, он уже сделал это, царь это знал, и начальник гарнизона знал, что он знает.
Царь, понимая, что скажет эти слова зря, все же сказал:
– Будьте зорки, братья. Оповестите и втолкуйте что надо слугам и рабам. Обещайте награду, обещайте свободу.
Все кивнули. Горе первого из «братьев» было им не просто понятно, они нелукаво переживали его как собственную неприятность. Разумеется, и конюшни, и торговые ряды, и кварталы бедноты – все то, что прилегает к внешним стенам, будет поставлено под еще более неусыпный и даже въедливый присмотр.
Апоп знал, что эти люди его не подведут и сделают даже больше того, что обещают на словах. Он хотел было попросить их, чтобы они доносили ему немедленно обо всех новостях, но подумал, что и так уже немного обидел их своими понуканиями и советами. Их, всегда столь исчерпывающих в работе. В большей степени он боялся показаться недоверчивым, чем слабым.
Апоп откинулся в кресле, кладя руку на лоб. Главная неприятность не в том, что мальчика надо искать, а в том, что он убежал.
Неужели же все, что было произнесено меж ними, произнесено зря!
– Спасибо, братья.
Они стали по одному сдвигаться к лестнице, негромко переговариваясь друг с другом.
«Брат» Эта отделился от остальных и, подойдя к креслу царя, указал на выстроившуюся перед башней египетскую флотилию. Он собрался было задать какой-то вопрос, но Апоп вяло махнул толстой ладонью. Не надо, не говори ничего. Эта коротко кивнул и отправился вслед за всеми, оставляя царя наедине с его переживанием. Исправный начальник гарнизона для того и нужен, чтобы отгонять от стен столицы всяких вооруженных сумасшедших, в каком бы количестве они ни явились.
Эта уже почти до половины опустился в пол, когда Апоп спросил его негромко:
– А может, он уже выскользнул из города? К своим.
Начальник гарнизона отрицательно покачал головой:
– Не думаю, что он мог успеть. Команда «к воротам» и «на стены» поступила сразу с появлением кораблей, когда он был еще с тобой на башне. Он в городе.
– Тогда почему его никак не найдут?
– В основном стража теперь на внешних стенах, а горожанам ни до чего нет дела.
– Почему он сам не попадется, ведь он ничего не знает в городе?
Эта снова покачал головой:
– Целый месяц он ходил вместе с тобой туда и сюда. Он умный мальчик и кое-что, видимо, подсмотрел. Закоулки всякие. Но он не сможет долго сидеть в одном укрытии. Он станет пробираться к внешним стенам, чтобы выскользнуть к своим, и попадется неизбежно.
Апоп закрыл глаза, грудь его вздымалась, как будто внутри топтался бегемот.
– «К своим». Он просто ничего не понял.
– Да, брат, он просто не успел понять. Он просто испугался, или это был порыв глупой радости, и он рванулся, увидев знакомые очертания. Мы найдем его, ты объяснишь ему… и еще получишь его сердце.
Весь день Яхмос не позволял себе сесть, а всю следующую ночь – заснуть.
Когда солнце встало и стало ясно, что картина неизменна, генерал заснул на два часа. И снился ему, как ни странно, тот, кто был от него сейчас далее всего – Аменемхет. Праздник в доме верховного жреца. Сам бритоголовый владыка душ в торжественном облачении: нагрудник, сияющий ярче золотого, и шкуры двух леопардов на плечах – пятнистого и черного. Понятно, что звучит торжественная музыка, хотя ее и не слышно. Послушники и послушницы ходят вокруг жреческого престола бесконечными хороводами. Аменемхет кажется высоким, далеким и неподвижным. Над ним опахала, почему-то еще снопы и золотые головы баранов, тех самых, что символизируют Амона. Вдруг его правая рука оживает и простирается пальцами вперед, и Яхмос понимает, что жест имеет в виду его, Яхмоса. Призывает приблизиться. Не желая подчиняться, полководец ощущает, что движется к жреческому трону. Извиваясь в душе и приказывая членам тела своего замереть и сцепиться друг с другом. Но это не помогает. Он плывет, плывет туда, к призывающей руке. Этого нельзя понять, и бессилие приводит в отчаяние. И в тот момент, когда плывущий генерал понимает, почему происходит все это, почему даже собственное тело не слушается его приказа, отчаяние становится еще на несколько ступеней глубже, если не бездонным. Оказывается, он всего лишь ребенок, подносимый к сидящему владыке, младенец, не способный сам ходить. Разница между состоянием ума, уже знающего все, что можно знать, и бессилием тела, мучительна. Генерал открывает рот, чтобы поразить жреца могущественным приказом, но его рот извергает только ягнячье блеянье. Голова Аменемхета вдруг сносится к нему вниз с вершины своего положения так резко, как будто отсоединилась от тела и успокаивающе задышала в зажмурившееся лицо.
Яхмос отмахнулся, да так, что Санех рухнул на палубу. Он наклонился, чтобы разбудить генерала сообщением, что лодки первых гонцов показались из-за камышовых бастионов в тылу флотилии.
– Где?! – мрачно и невразумительно спросил Яхмос.
– Уже подплывают, – размазывая кровь по верхней губе и насильно улыбаясь, сказал начальник стражи.
Но генералу был надобен прежде не доклад о состоянии дел, а Дуауф, прорицатель.
