Пианхи подошел слишком близко к ослиной толпе, и на него обрушилось сразу несколько истеричных «и-а!». Старший жрец чудовищно скривился и сбежал в проулок между двумя горами товара, пробираясь поближе к реке. Со всех сторон к нему продолжали подходить, кланялись, осторожно брали за край одежд – обычай выходцев со Слоновьего острова. Он ни с кем не хотел разговаривать. Он отворачивался, старался нести взгляд поверх голов ничтожного суетящегося люда. И этот приподнятый взгляд его вдруг натолкнулся на человека, стоящего чуть в стороне от общей неразберихи на углу узенького переулка, одного из десятков подобных, высылаемых Фивами к речному берегу. Человек делал Пианхи отчаянные знаки руками. По виду обычный ремесленный подмастерье, босой и грязный вдобавок. Старший писец, отвергавший знаки внимания со стороны благородных кормщиков и купцов, в данном случае должен был бы лишь презрительно фыркнуть и отвернуться, но он, наоборот, кивнул. Сейчас, мол, подойду. Подозвал молодых своих помощников и сказал, что ему на короткое время надобно отлучиться, так что пусть они вон те четыре корабля с острова Филэ примут сами. Надо ли говорить, какую готовность выразили молодые писцы. Пианхи снисходительно усмехнулся, мол, позабавьтесь пока. С собой он позвал четверых служек с палками, в задачу которых входило отгонять всех тех, кто захочет увязаться за старшим писцом со своими подарками или жалобами.
Подойдя к чумазому ремесленнику, Пианхи спросил его кивком головы, в чем дело. Не хватало еще тратить слова из благородного рта на такое ничтожество. Но вместе с тем было отлично видно, что человек этот старшему писцу отлично знаком, и даже находится с ним в каком-то общем деле.
Ремесленник пугливо огляделся и отступил на шаг, маня за собою Пианхи. «Что еще такое?!» – показал выражением губ старший писец, но шагнул вслед за ремесленником. Завернул за угол в щель переулка, думая, что, вероятно, сообщение слишком важное и секретное и его лучше сделать в укромном месте.
Так, наступая шаг за шагом на этого перепуганного и перепачканного человечка, Пианхи оказался у пролома в кирпичной стене, откуда пятипалой молнией вылетела некая рука, цапнула старшего писца за одежду и втащила в глубину неведомого сада.
Через несколько мгновений помятый, полупридушенный и абсолютно обалдевший храмовый служитель, сидя на горячей земле, глядел то в серое жуткое лицо «царского брата», то на скорчившееся тело землекопа, только что заманившего его сюда. Мегила сделал одно непонятное движение рукой, и выполнивший роль приманки предатель тихо согнулся и осел скуля, а потом и вовсе затих будто бездыханный. Все, что рассказывали о «царском брате», было правдой. Начавший слегка в этом сомневаться во время бестревожного плавания, Пианхи теперь тихо раскаивался и клял себя за то, что ввязался в эту историю.
– Ты сам придумал меня выманить? – спросил Мегила тихо и страшно.
– Нет. Я бы никогда… Я поддался на его уговоры.
– Про кого ты?
– Как про кого? Про колдуна. Он пришел ко мне, принес план подземного хода и дал мешок с монетами для тебя. План он нашел в храмовом архиве. Я отдам монеты, они в тайнике под садовым сфинксом.
Мегила сел на обломок стены:
– Колдун? Как его зовут?
– Хекамос, но все называют его просто Хека, именем бога дурных шуток.
«Царский брат» помассировал двумя пальцами переносицу. И спросил с искренним удивлением:
– Хека?
– Ты разве не знал? Он уже давно в Фивах, скоро три года, с того момента, как Камос стал номархом. Он в ближней свите великого жреца Аменемхета, и даже плавал с ним недавно в Мемфис. Я тоже плавал туда на ладье Амона.
Пианхи сказал это специально, намекая, что и он человек значительный, из ближней свиты, и его нельзя тыкать рукою, так же как грязного землекопа.
– До меня доходили слухи, что этот почтеннейший человек пошел в услужение к Аменемхету. Это меня удивило, но еще больше меня удивляет то, что говоришь сейчас ты. Что ему во мне? Зачем он хотел, чтобы я бежал из Фив?
– Хека сказал, что так будет лучше для всех.
– Почему?!
– Не знаю. Он объяснил, чем это будет хорошо для меня – я получу твой дом. Он был назначен мне еще до твоего появления.
Мегила снова потер переносицу:
– Ты не ошибаешься, писец? Мы говорим про одного человека, про однорукого Хеку?
– Да, про него, про однорукого. Это все он, только он. Я не хотел тебе зла. А деньги я тебе все отдам.
– Что ж, если Хека тебе ничего не сказал, мне придется самому у него все расспросить.
Пианхи закивал:
– Тебе он скажет, обязательно скажет.
– Но сначала мне надо узнать, где находится его дом. Ты мне сейчас нарисуешь.
«Царский брат» сел на корточки, разгладил ладонью песчаную проплешину в сухой траве и дал старшему писцу обломок ветки.
