Андрей успокаивал себя тем, что все пройдет, когда Светлана родит ребенка. Но она больше не хотела детей. Она не хотела детей и вечного страха за них. Забеременев, она исчезла из дому. Ее не было три дня; три дня Сухоруков носился по городу, обзванивал все больницы, морги, милицию, поднял на ноги друзей и знакомых — Светлана словно в воду канула. Он уже думал, что случилось несчастье, но через три дня Светлана объявилась. Андрей прибежал домой, она сидела за столом в своей привычной позе, — опустив плечи и уронив на руки голову; услышав скрип двери, выпрямилась и неуверенным движением отбросила к затылку волосы. По черным кругам под глазами, по серым, бескровным губам он догадался, где она была, и резкая, как от внезапного удара в пах, боль заставила его прислониться к косяку.
— Зачем ты это сделала?
Светлана встала и уцепилась за край скатерти; скатерть поползла на пол вместе с пепельницей, полной окурков, и они разлетелись по всей комнате. Андрей понял, что она пьяна, мертвецки пьяна.
Качнувшись, Светлана хрипло засмеялась и погрозила ему пальцем.
— 3-зачем? 3-затем… 3-затем, что с меня достаточно. Я с-сыта этим п-по горло. — Она провела ребром ладони по длинной тонкой шее. — П-по горло. Все. Т-точка. Больше у меня н-никогда н-не будет детей. Г-господи, какое с-счастье — никогда, никогда-а…
Светлана выдавливала из себя слова, как засохшую зубную пасту из тюбика. Андрей оттолкнулся от косяка и ударил ее по лицу. Подхватил, падающую, и ударил еще раз, задыхаясь от ненависти, и швырнул на тахту, словно кучу грязного тряпья.
…Это останется в нем навсегда; ни время, ни новые заботы, ни вид людского горя, перед которым поблекнет и потеряет остроту его собственное горе, ни радость, — ничто не сможет заставить его забыть это: скомканную скатерть на полу, и острые лучики света на неровных гранях разбитой пепельницы, и рассыпанные окурки в красных пятнах помады, и Светланино лицо с широко раскрытыми запавшими глазами, с ярко-малиновым, во всю щеку, отпечатком его ладони, и безвольно раскинутые ноги со спущенной на левом чулке петлей — широкой дорожкой от круглой коленки до узкой лодыжки, и спутанные, рассыпавшиеся, как солома под ветром, волосы, и порванную на груди кофточку, и синюю жилку, напряженно вздрагивавшую под розоватой мочкой уха… Это будет жить в нем, словно раковая опухоль, захватывая все новые и новые клетки, прорастая и разрушая все барьеры, которые возводит на ее пути время: как я мог ее ударить?!
Вересовы знали о тяжелом разладе в семье Сухоруковых, начавшемся после смерти Алеши. Ольга Михайловна и Николай Александрович любили и жалели тоненькую Свету, угловатую, как подросток, с огромными, в пол-лица, глазами, и она любила их, и стыдилась поначалу, когда они заставали ее пьяной, а потом перестала стыдиться: оба чувствовали, что все их слова проходят сквозь нее, как гамма-лучи сквозь бумагу. Они видели, что Андрей ходит, словно в воду опущенный, что у него все валится из рук; несколько раз он приходил в клинику в таком состоянии, что Вересов не допускал его к операциям.
— Вот что, — как-то сказал он, — хватит дурака валять. Ты врач, а не институтская барышня. Ее нужно лечить, она становится типичной алкоголичкой. Другой давно бросил бы ее и постарался забыть, ну, а если ты не можешь, — лечи. Стыд — не дым, глаза не выест. Все равно о ней на каждом углу говорят. Если это продлится еще немного, тебе придется уйти из академии.
Сухоруков и сам видел, что дальше тянуть нельзя. Развестись? Но ведь это значит — убить ее. Она с такой скоростью покатится вниз, что через год-другой все будет кончено. Лечить? Сама не пойдет, а принудительно… Стоило ему представить, как два дюжих санитара сводят жену вниз, в машину, чтобы отвезти в лечебницу, как его начинало трясти.
До лечения не дошло — помешала подготовка к переезду в Минск.
Приглашение Вересова обрадовало Андрея: большой институт, интересная, самостоятельная работа. К тому же Минск был городом его детства и Светланиным городом, в нем жила его мать и родители жены, — может, там она возьмет себя в руки. Новые люди, новая служба… В Минске никто не знает о ее беде, там не будет ни косых взглядов соседей, ни презрительных усмешек и ядовитых намеков сослуживцев.
Начать все сначала, с нуля — да об этом можно было только мечтать.
Ему полагался отпуск; завершив все дела, связанные с переездом, Андрей повез жену на озеро Нарочь. Он не решился везти ее на людные, оживленные курорты, куда больше, чем суматоха и гул, Светлане нужна была тишина.
