Это был самый счастливый месяц за весь последний год их суматошной, задерганной жизни. Они сняли комнату в старом, крытом соломой доме, стоявшем торцом к улице; маленькое подслеповатое оконце пропускало мало света, в комнате даже в самую сильную жару было сумеречно и прохладно. Хозяйка, старая сухонькая кабета, в длинной, до пят, юбке и завязанном узелком под острым подбородком черном платочке, застелила скрипучую деревянную кровать с высокой спинкой жестковатой полотняной простыней; от набитого свежим сеном сенника пахло луговой свежестью. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые лавы; почерневшие от времени потолочные балки низко нависали над головой; в темном углу, убранная домотканым ручником и запыленными восковыми цветами, тускло светилась икона: узколицая богородица с пузатеньким младенцем на руках. Под ногами поскрипывали рассохшиеся плахи, выскобленные до яичной желтизны; где-то за отставшими обоями звенел сверчок.
Озеро было рядом, рукой подать: метров триста по пыльной улице, за старой деревянной школой, не озеро — небо, упавшее на землю, а то, что виднелось над головой, было лишь его бледным отражением. На берегах еще не было ни белой махины санатория, ни дома отдыха, ни ресторана-поплавка, ни консервных банок, ни транзисторов, ни пустых бутылок, ни яичной скорлупы, ни мятых газет, ни уродливых кабин для переодевания, — только выброшенные штормом коряги сохли на желтом песке, да виднелось несколько домиков на круче, по правую руку, да где-то там, дальше, была университетская биостанция. Словно заколдованные, скользили по безбрежной сини черные, просмоленные рыбацкие лодки. Вода была такой прозрачной, что песчинки на дне вспыхивали под солнцем — сколько песчинок, столько и солнц. С кручи глядели в зеркальную гладь и не могли наглядеться изогнутые напором ветра сосны. Юркие стайки мальков сновали в перепутанных клубках ветвей. Далекий горизонт, словно тончайшей кисеей, был подернут лиловой дымкой.
Озеро начиналось бесконечными отмелями; чтобы искупаться, нужно было долго брести по укатанному непрерывным движением воды песку, по радужным солнечным бликам, слепившим глаза, по белым плоским облакам; вода была как теплое, еще не успевшее затвердеть стекло, вязкое и хрупкое одновременно, и страшно было резким, неловким движением разбить, возмутить, осквернить ее покой.
По утрам хозяйка доила комолую корову — сквозь открытые окна было слышно, как тугие струйки молока дзвынкают о дно подойника. Оглушительно громко хлопал длинным кнутом пастух, собирая стадо. Голосил огненно-рыжий певень, взлетев на плетень и победно оглядывая сверху двор. Все было какое-то ненастоящее, невзаправдашнее, как театральные декорации: широкие лавы, балки, трехлинейная керосиновая лампа на длинном крюке, тусклый образ богоматери с пузатеньким младенцем, разлапистый фикус с толстыми глянцевыми листьями в кадке, шуршащий сенник. Только Светлана была настоящая, — теплая, сонная, она дышала глубоко и ровно, уткнувшись носом ему под мышку. Осторожно скосив глаза, Андрей смотрел на нее и вспоминал иную Светлану: растрепанную, с остановившимися глазами, с ярко-малиновым пятном на щеке, — и невидимая соломинка щекотала у него в горле.
Утром они завтракали молоком, ржаным хлебом и рассыпчатой картошкой, — хозяйка выворачивала картошку из черного чугунка в глиняную миску, и над ней курился пар, а молоко, остуженное в колодце, было таким холодным, что запотевали кружки; затем шли на озеро, забредали туда, где вода уже казалась не голубой, а зеленоватой, как бутылочное стекло, купались, пока у обоих кожа не покрывалась пупырышками, молча лежали на раскаленном белом песке. Над озером хлопьями пены кружили чайки, голоса у них были хриплые, резкие; время от времени чайки складывали крылья, камнем падали в воду и, вынырнув, медленно покачивались на ней, как бумажные кораблики.
— Как хорошо, что ты меня сюда вытащил, — говорила Светлана, положив голову ему на колени и щурясь от солнца. — Господи, я даже не представляла, что на свете есть такая красота! Подумать только: можно прожить целую жизнь, длинную, длинную жизнь, и ничего этого не увидеть. Не знаю… Я ничего не знаю… Но иногда мне кажется, что я — это уже вроде не я. Та я — ее уже нету. Понимаешь? Она осталась там… — Светлана слабо махала рукой. — Я вижу, как она уходит. Уходит, уходит, уходит… Как дурной сон. Ничего не было, слышишь? Ничего! Нам просто все померещилось. Где-то я читала, кажется, у Уэллса, не помню… такая беспамятная стала… Кажется, Уэллс. О книге жизни, куда заносятся все наши хорошие и дурные поступки. Что-то вроде милицейского протокола длиной в жизнь. Так вот, он писал, что в этой книге есть страницы, которые никогда не хочется перечитывать. Написал и забыл. Вроде есть, а вроде и нету. Бедная моя книжечка. Такая коротенькая, и такая… тошненькая. Ничего не хочется перечитывать.
Жесткими пальцами Андрей разглаживал гусиные лапки у ее глаз; лицо загорело, а морщинки были белые, четкие, словно процарапанные.
