— Ничего, малыш, ничего, — бормотал он. — Кому это нужно — перечитывать старые страницы? Интересное занятие! Конечно, Уэллс был мировой писатель, «Война миров», и все такое прочее, но лучше начать все сначала, чем копаться в старье. Мы никогда ничего не будем перечитывать. Ни одной страницы. Все новенькое, чистое, доброе. Мы еще с тобой такую книжищу напишем, малыш, такую книжищу!.. Сам Уэллс позавидует.
Он говорил и верил в то, что говорил. Все казалось просто: забыть и начать сначала…
Какими они были длинными и какими короткими, дрожащие от марева, голубые и зеленые дни на Нарочи. Они оборвались в самом конце отпуска: у Светланы разболелась голова, и она осталась дома, а Андрей отправился с деревенскими мальчишками на речушку Нарочанку ловить раков: целые полчища иссиня-черных, лоснящихся раков с длиннющими усами и растопыренными клешнями обитали под корягами и в глубоких норах, подрывавших крутой берег, и Андрей здорово наловчился ловить их на лягушку сачком, сооруженным из длинной палки, обыкновенной авоськи и куска проволоки. Он наловил полную наволочку раков, накидал туда аира и крапивы и всю обратную дорогу прислушивался к сухому шороху.
Было воскресенье, фэст — католический праздник, в местечке Кобыльник, километрах в трех от деревушки Купа, где жили Сухоруковы, в старом островерхом костеле шло богослужение; хозяева еще с утра отправились туда, торжественные, принаряженные; дед в черном суконном костюме, зеленой офицерской фуражке с лопнувшим лаковым козырьком, в тяжелых яловых сапогах; баба — в неизменном платочке, новой юбке и кофте с оборками. По голосам, раздававшимся с кухни, Андрей понял, что они уже вернулись.
Он заглянул к себе. На кровати, застланной пестрым домотканым покрывалом, валялась Светланина книга. Постучал к хозяевам.
— А, братачка ты мой! — сияя всеми морщинами, подхватился с лавки дед. — Заходзь, заходзь, даўно чакаем.
Он переступил порог, увидел накрытый стол, уставленный мисками и тарелками, длинную литровую бутыль самогона, опорожненную больше чем на половину, красные пятна на Светланином лице, остекленевшие, словно пеплом присыпанные, глаза, сигарету, вздрагивавшую в тонких длинных пальцах, и все вдруг стало безразлично ему. Безразлично и пусто.
— Что ж ты наделал, дед? — вяло сказал Андрей и поставил на пол наволочку с раками. Она была не завязана, и раки торопливо заскребли клешнями, расползаясь в разные стороны. — Нельзя же ей, понимаешь? Нельзя!
— Як гэта «нельзя», братачка, што ты гаворыш? — засуетился дед. — Гэта ж слязiнка божая, не якое-небудзь паскудства, для сябе цiскануў. Марыля, нясi чыстую шклянку! — Он налил полный стакан самогона, шмыгая красным носом-клюковкой, и подал Андрею. — Не пагрэбуй, братачка, сядай да стала. Свята, яно ж i ёсць свята, яго адзначыць трэба.
Что-то похожее на любопытство мелькнуло в застывшем взгляде Светланы, когда Андрей взял стакан.
— Н-не надо, — запинаясь, проговорила она. — Н-не надо.
— Поди ты к чертовой матери, — ответил Андрей, кивнул деду и залпом выпил самогон. Бутыль снова забулькала в дедовых руках.
Андрей и вообще-то пил редко и мало, а с тех пор, как запила жена, в рот спиртного не брал. Два стакана тепловатого, резко отдающего сивухой самогона оглушили его. Бабка Марыля положила на тарелку нарезанную колечками колбасу, малосольный огурец, длинные перья лука, но он покачал головой. Больше ничего не хотелось. И ни о чем не думалось. И ничего не было жаль, даже голубого и зеленого дня, который остался где-то там, в другом измерении.
Поблагодарив хозяев, он ушел к себе и лег на кровать, лицом в подушку. Он лежал и бормотал стихи, странные стихи итальянского поэта Витторио Серени, которые как-то вычитал в журнале «Иностранная литература» и невесть почему запомнил:
«О том времени, которого не было, — бормотал Андрей. — О ярком времени… Которого не было. Вспоминая…»
Утром он отвез Светлану в Новинки, в лечебницу.
