Агеев не был запойным пьяницей, просто тогда он был молод и одинок, и одиночество угнетало его, и угнетала сварливая хозяйка, у которой он снимал угол, — узкую железную койку, отвешанную ситцевой занавеской; зимой хозяйка экономила дрова, в доме впору было, что называется, собак гонять; случалось, просыпаясь, Агеев отдирал от подушки примерзшие волосы. А «за железкой» было тепло, накурено и шумно, и можно было хоть ненадолго забыть о войне и о ребятах, оставшихся лежать в старосельских лесах и болотах, хороших ребятах, настоящих друзьях, и о постылой службе своей забыть. Усядешься на пустую пивную бочку, хватанешь полстакана водки, сунешь в зубы папиросу, — и вот уже нет ничего, ни прошлого, ни настоящего, одно только будущее, и люди вокруг такие милые, добрые, приветливые, — все хорошо, все прекрасно, а завтра будет еще лучше, ну, не завтра, так уж послезавтра наверняка.
Газета «Юный ленинец» выходила раз в неделю. В редакции служило десятка полтора душ. Ездили в командировки, писали заметки и очерки, отвечали на детские письма, слонялись по коридорам, дулись в шахматы и терпеливо ждали конца рабочего дня: сухонький, похожий на пожилого общипанного воробья, ответственный секретарь строго следил за трудовой дисциплиной. Едва стрелки часов сходились на шести, все дружно кидались к вешалкам, чтобы завтра в девять снова собраться в прокуренных комнатах и снова до самого вечера терпеливо поглядывать на часы.
У Агеева был острый глаз и бойкое перо. Чтобы подработать, он часто писал для молодежных и «взрослых» газет, любая из них охотно перетянула бы его к себе. Но он держался за свою скучную службу, потому что детская газета оставляла пропасть свободного времени. В ней не было ежедневной изматывающей гонки, острых проблем, над которыми приходилось подолгу ломать голову, прежде чем сесть за письменный стол, боязни переврать факты, похвалить того, кого, с точки зрения местного начальства, следовало поругать, и наоборот. Учителей не критикуют, а критиковать пятиклассника Вову, шалопая и бездельника, который сам не учится и мешает учиться другим, или семиклассницу Настю, которая зазналась и оторвалась от дружного пионерского коллектива, было легко и просто. Но редактор не любила даже такой критики, она считала, что воспитывать детей нужно на положительных примерах, и Агеев чаще всего писал об отличниках, милых и послушных до приторности, о юных мичуринцах, которые на пришкольных участках самого Мичурина затыкают за пояс, о сборе металлолома и макулатуры, — об обычных ребячьих делах. Чтобы написать сто — двести строк, достаточно было выудить у директора школы или у старшей пионервожатой полдесятка фамилий, а там — придумывай, что хочешь: металлолом, макулатуру и колоски везде собирали одинаково, а он давно убедился, что люди с готовностью проглотят любую выдумку, если ты их не ругаешь, а хвалишь. На командировки редактор не скупилась, охотников ездить было не так уж много, и Агеев каждый месяц, а то и дважды в месяц закатывался на неделю, на десять дней куда-нибудь на Припять или на Браславские озера, между делом надергивал полный блокнот фамилий, а все остальное время пропадал на рыбалке, читал, бродил по лесам и мечтал о книге, которую когда-нибудь напишет.
Он мечтал об этой книге, как голодный о куске хлеба. Это будет книга о войне, о минском гетто, куда его отец-белорус ушел вместе с матерью-еврейкой, хотя она на коленях умоляла его взять Димку и уехать в деревню к сестрам. Отец только в одном послушал ее — отвез сына, а сам вернулся, но Димка уже назавтра удрал из деревни: если отец не бросил мать, то как бы он смог бросить обоих… Их уже давно нет на свете, ни матери, ни отца, немцы расстреляли их в Тарасовском рву 7 ноября сорок первого года вместе с тысячами других людей, а Димка уцелел, и много ему еще пришлось после этого хлебнуть горя, пока вместе с Яшей Басовым и Андрейкой Сухоруковым он не прибился в партизанский отряд дяди Коли, действовавший в старосельских и раковских лесах. Он мечтал написать обо всем этом: о человеческом мужестве и человеческой подлости, о верности и предательстве, о самопожертвовании и шкурничестве, о братстве советских людей и фашистской скверне, но книга не писалась. Писались заметки, очерки, репортажи, а книга не писалась: сжигавшие душу воспоминания, облекаясь в слова, блекли, серели; некогда живые, любившие, страдавшие, боровшиеся люди превращались в раскрашенных деревянных манекенов с наглухо запечатанными душами. Это вызывало в нем отчаяние: бездарен ты, браток, вот в чем вся соль; кто это говорил: талант — как деньги, если есть, то есть, а если нету, то нету, и ничего уж тут не поделаешь.
