В конце концов меня останавливают перед потертой решеткой.
– Кто это у нас тут?
Я оборачиваюсь на тихий голосок, доносящийся из-за моей спины. Из зарешеченной комнаты меня разглядывает маленькая старушка в штатском и без оружия, которая, должно быть, разменяла уже вторую сотню лет.
– Насильник из лицея Статена, Мари. Ты вообще в курсе, что такое телевизор? – бросает ей полицейский.
Старушка поджимает губы.
– Конечно, идиот! Каждый день ровно в одиннадцать я включаю телевизор, который сперла у твоей сестры! За сорок три года я не пропустила ни одной серии «Молодых и дерзких»[2].
Охранники хихикают. Я молчу. Старушка берет протянутые ей бумажки и, надев толстенные очки, углубляется в чтение.
– Хм… Тиган Доу. Красивое имя, – произносит она, поднимая на меня глаза. – И к тому же симпатяга.
– Слишком молод для тебя, – отрезает коп.
– Не твоего ума дело. На тебя даже твоя собака не позарится.
Охранники помирают со смеху.
– О, а ты еще и немой, татушечка, – говорит она.
Я отвожу взгляд, делая вид, будто не понял.
– Мари! Ты чего удумала? Запрещено контактировать с заключенными! – восклицает коп.
Она смеется ему прямо в лицо, а затем продолжает, обращаясь ко мне:
Я уже готов улыбнуться, но вовремя беру себя в руки и отрицательно качаю головой. Она заливается старческим смехом.
– А я – каждый день!
– Мари, заканчивай поскорее! Мы тут не праздник ему устраиваем! – рычит коп, выходя из себя оттого, что ничего не понимает.
Бабуля бросает на него злобный взгляд, а затем, подмигнув мне, исчезает куда-то вместе с моими документами. Через мгновение она возвращается и передает полицейскому номер моей камеры и номер заключенного – точно как для собаки в приюте.
– Мари, черт возьми! Ты уверена, что стоит селить его с таким соседом? – спрашивает коп.
– Да, уверена. Все будет в порядке.
По сравнению со всем этим, утреннее путешествие по больничным коридорам в сопровождении двух копов просто ничто. Полицейские исчезли, уступив место охранникам, которые об уважении знают еще меньше, чем патрульные Куинса.
С тех пор как оказался здесь, я видел не слишком много – в основном рассматривал свои башмаки. Зато успел пережить целую кучу событий, которые уже мечтаю забыть. С меня сняли цепь и наручники, открыли тяжеленную дверь. Запах камеры ударил в нос. Меня затолкали в комнатушку и закрыли за мной дверь. Еще несколько секунд я не мог оторвать взгляд от пола и не решался осмотреть свое пристанище на оставшиеся годы.
Я не впервые оказываюсь в камере. Здесь так же грязно, как в уже знакомом мне следственном изоляторе или вытрезвителе. По крайней мере, здесь я в полном одиночестве. «Тюрьма строгого режима» – гласит надпись на стене, прямо над указателями для рук.
Я сижу прямо на полу – пародия на кровать меня совершенно не прельщает – и жду. Жду, пока отпустит желание реветь навзрыд, пока утихнет ярость и руки перестанут дрожать. Я пытаюсь дышать так, как меня учила Солис, но здесь совсем нет воздуха.
От побоев болит все тело, поэтому мне не удается держать глаза закрытыми так долго, чтобы начать думать о чем-то ином, кроме окружения. Четыре стены серого цвета, разрисованные подручными средствами, кровать без матраца – на деле просто бетонный блок в глубине комнаты под крошечным зарешеченным окном. Они дополнительно повесили на него мелкую сетку, чтобы даже руку невозможно было высунуть, если вообще удастся до него дотянуться. Этого мало для доступа воздуха.
Я снова смахиваю слезы.
Заставляю себя закрыть глаза. Из-под век льются крупные слезы и текут по щекам.
Открываю глаза. Еще ночь. Я в панике, дыхание прерывистое, тело мокрое от пота.
