Обретенная любовь полностью

– Еще полчаса под капельницей, и я вас отпущу, – говорит медсестра. – У вас было обезвоживание…

Мы пересекаемся взглядами. Она меня отпустит? Это шутка такая?

– И, кстати говоря… однажды у меня уже получилось вытащить вас из изолятора на день раньше срока, но больше от меня чудес не ждите, – произносит она.

На день раньше? Черт возьми, так я высидел в этой вонючей яме всего каких-то жалких два дня? А ощущение, будто я провел там недели, страдая от нехватки воздуха и от голода.

Докторша отходит от меня и прибирает какие-то вещи.

– Сегодня Рождество. Директор согласился со мной, что вы слишком молоды для всего этого. И Рождество все-таки священный праздник.

Если ты так считаешь. Рождество в одиночестве здесь, без моей львицы – это мучение, что бы ни происходило вокруг и где бы я ни находился. Лучше бы я провел это время в изоляторе, лишь бы не знать, что оно уже наступило. Еще это значит, что со Дня благодарения прошел всего месяц. Какой-то гребаный месяц.

– В общем, идите в душ. И в рождественский вечер телефоны в качестве исключения будут доступны до полуночи, вам стоит этим воспользоваться. Ваш жетон все еще при вас?

Да, он не покидал мой карман.

– Так, есть вы не будете до завтрашнего утра, и это к лучшему. Слишком ранний и слишком быстрый прием пищи опять обернется рвотой. А завтра старайтесь не глотать слишком быстро, иначе ничего хорошего не ждите, ладно?

Я молчу в ответ, натягивая рукава своего комбинезона, и соскакиваю с носилок. Я стою прямо рядом с ней. Я выше, так что ей приходится поднять голову вверх, чтобы мне улыбнуться.

– Пожалуйста, больше никаких безумств, мистер Доу. Я не смогу каждый раз вам помогать.

Вваливаются охранники, чтобы сопроводить меня в душ, доктор уступает им место.

– И счастливого Рождества, – добавляет она.

Я бы хотел ее поблагодарить, но из открытого рта так ничего и не выходит, поэтому я награждаю ее вымученной улыбкой и скорее отворачиваюсь, не поняв, успела ли она ее заметить. В любом случае я сделал все, что мог.

– Не задерживайся тут, Доу, у тебя три минуты на душ! – сообщает охранник, заталкивая меня в кабинку.

Я скидываю с себя одежду быстрее пули и, когда вода, пусть даже холодная, касается моих плеч, испускаю возглас облегчения. Черт, как же хорошо помыться! У меня нет мыла, да и черт с ним. Я просто стою под струями воды и растираю кожу до красноты.

Охранник кричит, чтобы я выходил. Прикрыв свои причиндалы руками, я перебегаю в угол, чтобы надеть чистую одежду, которая уже дожидается меня. Не забываю я и о том, что нужно переложить жетон на телефонный звонок в новый комбинезон. Затем мы выходим из душевой. Я чувствую себя почти нормально: малая толика человечности немного приподнимает груз, давящий на мои плечи последние несколько недель.

Место для звонков напоминает гостиную. Отовсюду слышатся восклицания, смех, плач или обсуждения. Часы на стене под потолком, защищенные решеткой, показывают, что уже перевалило за одиннадцать вечера.

На входе, в комнатке за решеткой, сидит все та же маленькая старушка, общающаяся со мной на языке жестов. И в этот раз ничего не меняется.

– Рада снова тебя видеть, мальчик мой, – говорит она жестами. – Где твой жетон?

Я достаю из кармана пластиковый прямоугольник и передаю ей. Она берет его с улыбкой.

– Три минуты. Сначала набираешь код штата, а потом номер телефона. У каждого аппарата есть список кодов, – поясняет она. – У тебя три попытки, потом все.

Старушка указывает на телефонный аппарат под номером восемь, а потом добавляет:

– Для тебя – четыре попытки. Только, пожалуйста, больше никаких мятежей. Даже здесь есть люди, которые переживают за тебя, малыш…

Я быстро отворачиваю голову и направляюсь к старой деревянной табличке с цифрой восемь.

Комната довольно большая и поделена на отсеки, в каждом на стене висит телефонный аппарат, отделенный перегородкой от соседнего. Все перегородки исписаны круче, чем туалет у Гуза. Телефоны висят такие же, как в Куинсе: с отметинами от острых предметов, злыми посланиями и кое-как подлатанные после того, как их несколько раз вырывали из стены. Я чувствую себя практически дома, когда усаживаюсь у аппарата номер восемь. Он расположен в самой глубине, и здесь немного тише, чем в остальных кабинках.

Я снимаю засаленную трубку и прислоняю к уху. В ней звенит гудок.

Не знаю, зачем делаю это. Даже если все получится, я и трех слов не смогу связать. Черт, руки дрожат…

Я кладу трубку обратно, она клацает об аппарат. Я закрываю глаза и запрокидываю голову. Дыши, парень… Попытайся хотя бы раз! Не настолько же ты напуган!