– Да если бы так, – откликнулся Грушаков. – Это вы сопели в две норки на всю палатку, а я полночи ворочался, как на сковородке, никак не мог уснуть. Вроде и не душно было, но чёрт его знает, таких ночей я и не припомню в жизни. А потом еще и страх какой-то наполз, противный, липкий, что-то будто надавило на грудь, вот тогда-то я неожиданно и заснул. – Василий укоризненно покачал вихрастой головой. – Но лучше бы я этого не делал. Представляете, я сразу очутился, как понял, где-то здесь, в этой чёртовой долине – пропастине, но только не в том месте, где мы сейчас готовимся завтракать, а дальше, внизу, неподалёку от реки, куда мы пока что не дошли и где, как сами понимаете, никогда прежде не бывали. А сон такой чёткий, как явь, и причём – яркий, цветной. Я стою посреди поляны, а мимо меня какие-то тени мрачных старух в чёрном туда-сюда шастают. Проходят чуть ли не сквозь меня, а как бы и не замечают, что человек стоит на их пути. В платках укутаны, думаю, дай загляну в лицо-то им, наклонился к одной, когда она мимо шествовала, глянул – а глазницы-то пустые, вроде и кожа дряблая на скулах имеется, и нос проглядывается, худой и заострённый, а вот глаз нет! Пока я рот-то свой раззявил, то ли от изумления, то ли от испуга, она – шасть сквозь меня, и нет её. А внутри у меня, чувствую, всё пообрывалось и так похолодало, пооблипло, как будто кто за шиворот воды ледяной плеснул. Но вдруг эти бабки разом пропали, мне как-то сразу полегчало, и я отправился на берег реки. Подошёл, сел на большой камень и начал любоваться чистой, прозрачной водой, из которой вверх выпрыгивали блестящие рыбы разного размера. Мне захотелось поймать хоть одну, и я, не снимая брюк, вошёл в воду, но не успел даже подставить ладони, чтобы схватить рыбёшку, как вдруг из речной глубины на поверхность выступил какой-то тощий дед с жидкой сивой бородкой. Он выходил из воды, а одежда на нём, я это хорошо рассмотрел, была почему-то сухая. Старик посмотрел на меня строго так, погрозил, помахал кривым пальцем с тёмным ногтем перед самым моим носом и так же, как старухи, прошёл сквозь меня. Я оторопел, а пока приходил в себя, деда и след простыл. Но в отличие от безглазых старушенций, глаза-то у него были, и они такие, что не сразу и забудешь. Голубые, ясные, как у молодого, вот только холодные и какие-то с укором, что ли. Короче, мне опять стало не по себе и расхотелось смотреть на воду, я выбрался от берега на поросшую травой полянку и пошёл вдоль реки вниз по течению. Иду себе, посматриваю по сторонам и вижу – корова бусая пасётся на продолговатом бугорке. Я подхожу ближе, она меня не пугается, а всё так же щиплет зелёную травку, мирно так и беззаботно. А мне опять что-то не по себе. Пригляделся к корове, и меня как ошпарило: здоровое, как подушка, вымя у неё разодрано. Она двигается по бугру, а из раны на вымени вместо крови и потрохов выпадают на землю и катятся в мою сторону золотые подсвечники, цепочки, кресты. Мне бы нет – их подобрать да за пазуху спрятать, а я, наоборот, изо всех сил бегу от этой набитой драгоценностями коровы. И такая паника вдруг обрушивается меня, что я тут же и прохватываюсь, лежу в темноте, прихожу в себя, рядом вы сопите. Я успокаиваюсь и снова засыпаю, но сплю уже безо всяких кошмарных сновидений. – Василий помолчал и как-то кривовато, по-грушаковски усмехнулся своим мыслям: – Как там тётка Наталья любит выражаться, что-то наподобие того, что на новом месте приснись жениху невеста. Вот мне и наснилось: и невесты, и жених, да еще и приданое в придачу.
– Да, странный сон. Прямо тени забытых предков какие-то. – Вадим серьезно посмотрел на замолчавшего брата. – Ты сам-то как всё это можешь объяснить?
В ответ Василий только передёрнул плечами и развёл руками. Зато Катя быстро нашла объяснение этому загадочному сну, и было оно будто бы понятным и доступным, как прибрежная плоская, поскобленная и отполированная водой плита, но вместе с тем образным и неожиданным.
– Просто ты вчера, Вася, сильно утомился в дороге. Вечером ни с того ни с сего на нас с Вадимом взъелся, наехидничал, а совесть твоя и выдала тебе за это такой художественно-поэтический сон. Я тебе его легко растолкую: бабки и дед – это твои мысли о нас, корова – это лежащая перед нами долина, а золотые украшения – это Вадим и я, твои драгоценные друзья. – Катя добродушно улыбнулась. – Так что не бегай от нас – и всё наладится.
– Твоя версия, Катюша, конечно же симпатичная, – вроде как согласился Грушаков. – Но весьма неубедительная. Сравнить бабок и деда с моими мыслями – это еще куда ни шло, а вот прекрасная, по твоим же словам, долина в образе коровы с разодранным выменем – это ни в какие ворота не лезет. Да и про драгоценности надо еще крепко подумать. Зато Вадимовы «тени забытых предков» – над этим стоит поразмышлять. И без дураков.
