Когда трое верховых в лучах восходящего солнца последовательно друг за другом выехали из кедрача на опушку, Сашка на мгновение опешил и даже прикрякнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки и начал хладнокровно ловить на мушку плечистого незнакомца, чья лошадь, с двумя тороками, привьюченными впереди луки седла, шла первой.
– Видишь, Натка, наши сокровища повезли, гады! – Возмущённый Сашка зашевелился и заёрзал животом по плитам, а носки сапог упёр в скальный скол позади своего лежбища. – Сейчас, голубчики, я реквизирую награбленное у простого народа! – Сашка передёрнул затвор, тщательно прицелился, поймал в прорезь, направленную на широкое туловище незнакомца, мушку и указательным пальцем правой руки начал мягко давить на спусковой крючок. За какую-то долю секунду перед тем как прозвучать выстрелу, Наталья неожиданно для самой себя резко подалась вперёд и толкнула Сашку в плечо. Карабин в руках у брата дёрнулся, и пуля ушла не к намеченной цели, а зацепила едущему следом Валерию и поправляющему в момент выстрела левой рукой козырёк фуражки мякоть ниже локтя.
– Ты что, зараза! Страхолюда своего хочешь спасти! – Сашка в бешенстве оттолкнул Наталью, дослал второй патрон в казенную часть карабина и лихорадочно начал искать глазами попрятавшихся в высокой траве противников, которых после выстрела как ветром сдуло с лошадей. Приученные монголки ничуть не испугались стрельбы, а всё так же продолжали стоять как вкопанные, равнодушно уставясь в хвост друг другу.
– Ага, вот он, миленький! – увидев, как что-то шевельнулось в траве, с диким восторгом прокричал Сашка и почти не целясь нажал на спусковой крючок. Но кроме щелчка, он ничего не услышал. Наверное, патрон заклинило. И сколько Сашка в отчаянье ни давил на крючок, выстрела больше не последовало. Он попробовал перезарядить карабин, но затвор не поддавался.
– Ах ты, сука торгашеская! Подсунул, паскуда, брак! – Грушаков в ярости приподнялся, отбросил от себя бесполезный карабин и, пятясь, раком пополз, вихляя толстыми ягодицами, прочь от своей нагретой лежанки. Отползя к тыльному уклону, он резво вскочил и, петляя не хуже зайца, понёсся к подножию утёса, а уже оттуда ноги сами понесли его к реке. Сашка понимал, что сунься он на тропу, разъярённые мужики верхом на конях в два счёта его догонят. А вот в нише, невдалеке от бушующего створа, есть шанс притаиться и спокойно переждать, пока всё не уляжется. «Врёшь – не возьмёшь!» – стучало горячими молоточками в висках, когда Сашка, перепрыгивая с плиты на плиту, мчался по кромке берега вниз по реке.
Он помнил, что вот сейчас будет поворот, сразу за ним, в ответвлённом рукаве, глубокий, со стоячей, глянцевой водой затон и громадная лиственница на лужку метрах в десяти от берега, а там и до ниши рукой подать. Сашка ретиво взбежал на покатый приречный косогор, с растущими на нём кривыми кустами дикой акации, быстро продрался сквозь них. И уже на выходе Сашку на миг охватила оторопь, когда он боковым зрением, как ему померещилось, зафиксировал мчащуюся на него с луга, из-за лиственницы, с грозно опущенными острыми рогами окровавленную Зорьку, ту самую корову, которой он много лет назад смертельно распорол вымя. Запыхавшийся Грушаков в страхе зажмурил глаза, а когда вновь открыл, то жуткого виденья как не бывало. Сашка в досаде смачно сплюнул в сторону лиственницы, крутнулся на месте и рванул дальше по берегу, но, зацепившись за гибкий, оттопырившийся над землёй корень, не удержал свой корпус на весу и со всего маху плюхнулся животом на торчащий сук, который и вошёл в Сашкины внутренности, как нож в масло. Однако под тяжестью тела деревяшка сломалась, и Грушаков завалился набок. Адская боль пронзила всё существо беглеца, но у него хватило сил вырвать алый от крови заострённый сук из горящего, будто кто засыпал туда углей, чрева. Уже не осознавая от дикой боли, что он делает, Сашка дёрнулся всем своим грузным, обильно забрызганным кровью телом и, покачиваясь из стороны в сторону, силился идти снова вперёд, балансируя по краю косогора. Но всего через несколько слабых шагов он вдруг начал отчаянно клониться влево, ступил еще раз на зыбкую кромку травянистого обрыва и, разбивая гладь воды, плашмя полетел на дно затона. Последнее, что гаснущим взором различил Александр Никифорович Грушаков сквозь поднимающиеся вверх пузырьки и донное прозрачно-преломляющееся течение, – это поблескивающий золотом на плоских плитах дна огромный восьмиконечный крест и лежащие рядом на боку серебряные колокола. «Вот я вас и нашёл!» – успел выдохнуть уже не чувствующий боли Сашка, прежде чем в рот ему хлынула студёная горная вода.
Через некоторое время, вволю поволочив перед этим остывающее тело по затону, течение вытолкнуло утопленника на стремнину, где он тут же был подхвачен весёлой волной и на её гребне выброшен в клокочущий створ свирепой Быструхи.
