Русское солнышко встало в зенит, отечески лаская не жаркими, щедрыми лучами тугие колосья спеющей ржи на светло-жёлтом поле перед окопами, соединёнными узкими ходами сообщений, зелёный лесок за хлебами, роту сибиряков, накануне вечером снятую с пригородной, второй линии обороны и переброшенную на оголённый участок фронта. Позавчера к западу от этого леса был ожесточённый, с большими потерями с нашей стороны, скоротечный бой. Рослые как на подбор, эсэсовцы шутя обратили в паническое бегство измотанные непрерывными боями остатки пехотного полка, многих постреляли, покололи штыками и финками, десятка полтора красноармейцев взяли в плен.
Командование приняло решение бросить на это опасное направление сибиряков, сформировали роту, вооружили – кого автоматами, кому досталась винтовка, кому штык да сапёрная лопатка. Степану вручили ручной пулемёт с круглым диском. Глубокой ночью бойцы неслышно прошли вдоль болота и к утру окопались на опушке, перед ржаным полем. Теперь вот ждали противника.
– Робята, еще раз проверьте оружие, у кого есть, – сильно окая, обратился к красноармейцам, проходя по окопам, старшина роты Иван Никитич Тарасов, седоусый сорокапятилетний волжанин, воевавший с немцем еще в Первую мировую. – Подпускайте фашиста ближе. Стрелять наверняка, патроны беречь. Давайте, сынки, не подведём матушку-Россию. Друг дружку держитесь. С Богом, сибирячки!
На раскидистой ольхе, в толстых ветках пристроилась седая крупная ворона и давай, заунывно постанывая, каркать. На крик из леса подлетели такие же неопрятные товарки, расселись по деревьям рядом и стали наперебой подкаркивать зачинательнице, как они это делали и в прежние столетия, когда на землю нашу зарились то тевтоны, то поляки, то французы. Сибиряки переглянулись, удобней переложили оружие и продолжили наблюдение за лесом напротив, расстояние до которого было метров сто. Вдруг низ деревьев разом почернел, это из чащи выступили, видимо, всё те же эсэсовцы. Блеснула на солнце сталь автоматов, послышалось отдалённое клацанье, шеренга выровнялась, раздалась короткая, похожая на лай, команда, и цепь рослых, светловолосых солдат и офицеров, в чёрных мундирах, с засученными до локтей рукавами, выставив перед собой шмайссеры, без единого выстрела пошла, приминая рожь, прямо на окопы сибиряков. Вот эсэсовцы уже на середине поля, хорошо видны их уверенные и самодовольные, как у тевтонских рыцарей из кинокартины «Александр Невский», лица. Идут молча, тишина начинает приобретать зловещие оттенки. Даже вороны и те, раскрыв влажные от набегающей слюны клювы, притихли. И эту-то натянутую, как траурный шёлк, тишину в клочья разорвал бас командира роты, двухметрового гиганта красноярца, капитана Завьялова.
– Братцы-сибиряки! Гляньте-ка! Фашист берёт на испуг! Идёт в психическую атаку! Встретим гада! В рукопашную! За мной!!!
Бойцы, как один, поднялись из окопов, молча подровняли строй и решительно двинулись вперёд. Стенка на стенку. Старинная русская богатырская забава сибирякам знакома сызмальства. И зачин этого боя будто бы и напоминал её, однако ж здесь вперемешку с кулаками – штыки и автоматы, а про традиционную мировую с братиной по кругу – это уж увольте! Тут и смерть не помирит. Что ж, фрицы, сами выбрали драку, а нам не привыкать! В первые минут пятнадцать над полем густо стоял страшный лязг и скрежет металла об металл, он заглушал редкие вскрики и стоны раненых и умирающих. Бились насмерть, но молча, сжав до боли зубы, пока по этим сжатым зубам не влепляли прикладом, выламывая заодно и челюсти. Летели сгустки крови, катились помятые каски, валились замертво искромсанные чёрные мундиры со свастикой, распластывались по вытоптанной, перепаханной сапогами ржи кровавые красноармейские гимнастёрки. По не обмолоченным, поваленным жёлтым колосьям стекали, капая наземь, светло-зелёные человеческие мозги.
Сдали-таки у эсэсовцев нервы, судорожно сдёрнув с предохранителей оружие, принялись они палить панически в белый свет, да поздно уж было. Штыком, прикладом, финкой да сапёрной острой лопатой сибиряки очищали ржаное жито от тевтонской нечисти, снося в азарте надменные германские черепа. Как зайцы, побежали вприпрыжку обратно в лес остатки прославленной особой роты, состоящей сплошь из любимцев фюрера. Психическая атака – этот её коронный номер, показанный не раз на театре военных действий в период блицкрига в западноевропейских странах, на русских просторах захлебнулся в собственной кровавой блевотине. Охота у эсэсовцев пощеголять своим арийским презрением к смерти сибиряками здесь, на Смоленщине, была отбита раз и навсегда.
Над безмолвным, исковерканным полем в яркой синеве кружили, иногда пикируя на растерзанные и кое-где поклёванные трупы в чёрных рваных лохмотьях, уже не только вороны, но и коршуны – канюки. Сибиряки, собрав трофейное оружие и подобрав своих убитых и раненых, вернулись в окопы.
