– Оттуда и брались. – Прокоп нашарил в прикостровой полутьме толстый сухой кедровый сук и аккуратно положил его поверх горящих дров. – Обскажу, ребята, такой случай, он произошёл с нами на юге-востоке Украины ранней весной сорок второго. Я тогда был после госпиталя. Немец наступал. И вот, на одной крупной узловой станции наш взвод направили на поддержку порядка при погрузке беженцев в вагоны. Старики, бабы бестолково суетятся, детишки ревут, все хотят скорее сесть в теплушку. Мы стоим вдоль трапа и не даём никому, чтобы кто пролез в вагон сбоку. Замполит и особист наблюдают со стороны. Вдруг толпа расступается, вернее, её прикладами расчищают четверо энкавэдэшников, и на перрон выходит группа рослых чернявых мужчин в утеплённых меховых тужурках и бобриковых шапках. В руках у каждого по тугому портфелю. Сопровождающий офицер размахивает какими-то бумагами и громко орёт: «Разойтись! У меня приказ: пропустить инженеров-конструкторов в первую очередь! Разойдись! Иначе прикажу открывать огонь на поражение!» Люди испуганно отпрянули от трапа. Мы стоим. Эти холёные, дородные мужики, чем-то схожие с осанистыми персидскими купцами, не торопясь, гуськом поднимаются в теплушку. На лицах почти у всех из них полупрезрительные ухмылки. А у нас кулаки чешутся – дать им в сытые рожи. Особливо как глянем на растерянные фигурки стариков и детишек. Однако приказы не обсуждаются. И тут, надобно же такому случиться, у одного из этих «инженеров» ни с того ни с сего – возьми, да и раскройся пузатый портфель! И посыпались на дощатый трап и стылую землицу туго перевязанные пачки советских ассигнаций. Самый дородный из «купцов» по-змеиному как зашипит на растяпу, а мы стоим рядышком, всё слышим: «Ты почему, Зямя, застёжки-то не проверил?!» Наш замполит и особист быстро переглянулись, руки у них одновременно потянулись к кобурам на боку шинелей, они крикнули: «Задержать!» Не стоит говорить, что такую команду мы исполнили почти мгновенно. Всех этих «беженцев» с мешками денег тут же вытряхнули из теплушки и отвели за пакгауз, попутно разоружив и энкавэдэшников с ихним прытким офицером. Через полчаса на двух крытых брезентом полуторках примчались уже настоящие энкавэдэшники и забрали всю эту кампанию. Чё уж они сделали с ними, не ведаю. Может, просто вывезли в укромное местечко и шлёпнули без лишнего шума. Немец-то наседал, и церемонии разводить было некогда.
– Да-а, война. Чего только не испытал наш советский народ. – Говоря это, Владимир немигающими глазами смотрел на ярко пылающую желтовато-белым пламенем лесину, уложенную поперёк сидящих у костра ночёвщиков. – Где прошли бои, там почти всё выжжено и разорено, но и у нас, здесь, в Сибири, казалось бы, в таком глубоком тылу, некоторые деревни, сам, проезжая по делам в областной центр, не единожды видел, обезлюдели. Одни старики да бабы кажилятся из последних сил, поднимая детишек. Люди всякими правдами и неправдами убегают из колхозов, которые всегда почему-то в долгах, как в шелках. Вот уполномоченные и выгребают весь урожай подчистую. Задавили крестьян такими налогами, что хоть в петлю лезь. Кто может, выправляет себе паспорт, приезжает к нам, в город, и устраивается на рудники. Я разговаривал с беглецами, все они в один голос твердят, что даже под землёй, среди заколов лучше, чем в родном послевоенном колхозе. Это ж какие головы надо иметь, чтобы кормильцу не оставлять и куска хлеба!
– Выходит, мы в своей промысловой артели живём посноснее вашего. – Прокоп опять огладил бороду. – Соболёк у нас ладный, разнарядку на беличьи шкурки тоже перевыполняем; волка, медведя, лисиц промышляем, орех кедровый сдаём. Хлебушко по луговым низинам сеем. Я же говорю, у нас Михаил Раскатов – хозяин не тока башковитый, но и совестливый, своих в обиду не даёт. Ну, чё, мужики, на боковую? Посты выставлять без надобности: чай, ить, своя землица мать-тайга не выдаст!
