Антроповы сообщили другу, что и они времени даром не теряли, обретя за эти годы навыки горного туризма и лазанья в альпинистской связке по отвесным скалам. Всё снаряженье: верёвки, крючья, молотки, ледоруб – с ними, в рюкзаках. Прокоп, услышав это, одобрительно покивал головой: очень даже, мол, пригодятся эти ваши обезьяньи навыки, ежли надобно будет произвести зарядку на труднодоступной высоте, а то и вообще, с тыла, со стороны закупоренной долины Теремков.
К вечеру таёжные путешественники выехали на обрывистый берег Быструхи. Вода в реке упала, и поэтому брод перешли с ходу, не подмочив ног, сидя верхом на нимало не уставших за день мохнатых монголках.
Темень, истыканная по верху оловянными звёздами, стояла стеной вкруговую. С ней слились и тайга, и горы. Оранжевых языков пламени, несмотря на всю их яркость, хватало лишь на то, чтобы осветить до двух метров от костра да бросить переменчивые отблески на лица неспешно беседующих двух бергалов и старообрядца. Прокоп по возвращении с фронта как отрастил раз бороду, так и не сбривал её более. Так, лишь иногда аккуратно уберёт ножницами лезущий в рот и ноздри волос, да заодно и подровняет по краям широкую лопату своей, с редкой проседью, бороды, чтоб уж совсем-то не быть схожим с фольклорным лешим; и ходит себе, в ус не дуя. Вот и сейчас он разгладил крупной, жилистой ладонью усы и бороду, помолчал и продолжил:
– Много наших, кого взяли на фронт, побило. Ивашка Егоров пропал без вести. Никиту Лямкина убили под Сталинградом. Степан Раскатов, вы знаете, погиб в сорок втором. Минька, брат его, осенью сорок четвёртого вернулся с войны инвалидом, кисть левой руки оторвало. Стал председателем промысловой артели. Парень – молодец, не тока наладил хозяйство, но и вдовам, у коих по трое и больше малых ребятишек на руках, определил дополнительный паёк: зайца ли, глухаря, рябчика в суп раз в неделю охотники по очереди приносят к сиротскому столу. Минька и сам, не гляди, что кисти-то нет, промысловик фартовый. Он ишо в войну ездил в город Абакан к хирургу, потребовал у того, чтобы увечную культю ему расклешили надвое. Ишо и рана с операции не зажила, а он уж, говорят, матёрого сохатого взял в одиночку, опосля прибёг в деревню, скликал баб, стариков с ребятишками да салазками, чтобы пособили вывезть мясо. Так вот и обманули мои земляки тую, пред Победой, зиму. Он и теперь сберегает всеми силами наш старообрядческий народ. Меня-то, думаете, кто нонче снарядил сюда, дал коней, с провизией помог? – Да никто другой, как он, наш председатель Михаил Ларионович Раскатов.
– Я до лета сорок третьего работал в забое, – вступил в разговор Валерий. – Добывали свинец для фронта. Работали так, что после смены, только доберешься до постели, кажется, и успел-то лишь прикрыть глаза, а уже тётка Марфа теребит за плечо, будит: вставай, сынок, утро на дворе, в шахту пора. Но с продуктами в городе до осени сорок второго было сносно. Спокойно меняли ведро картошки на тушку домашней наваристой курицы. А как привезли беженцев – одесситов и с юга России, так буквально через неделю цены на базаре полезли в такую гору, что и не одолеть. За ту же курицу теперь надо было отдавать уже не ведро, а целый мешок картошки. Тогда-то таловцы и узнали нехватку еды, а кое-кто даже и голод. Были у нас и другие беженцы. Еще раньше, в сорок первом, из Москвы пришло два эшелона. Людей разобрали по домам, устроили работать. Вот эти самые москвичи и страдали больше нас, местных. Мы брали с огорода, с реки и тайги, а эти люди не были приучены к нашим условиям – всё с магазина да базара несли. Пока было недорого, никто не роптал. Но прибывшие второй волной начали сразу скупать чохом сначала мясо и птицу, а потом и все овощи, да и другие продукты, и перепродавать по своей, сильно завышенной, цене. Когда надо было хапнуть больше, товар придерживали, как покупатель созревал, выбрасывали продукты на прилавки, то есть просто-напросто всю торговлю в Талове негласно прибрали к своим рукам. Жители недоумевали: и откуда только у приезжих людей такие деньжищи брались?
