Примерно в те же часы, в сорока верстах к западу от Быструхи, на широких, потемневших от времени нарах в охотничьей избушке укладывались спать на постеленные спальники брат и сестра Грушаковы. Догорала, оплавляясь прозрачным парафином, свеча в медной кружке на тёсаном столе, выхватывая неверным светом то печурку в углу, то тёмное, будто вдавленное в звёздный закраек ночного неба, обмазанное глиной, оконце в бревенчатой стене, то рюкзаки с походным снаряжением, с прислонённым к ним пятизарядным карабином. Его весной, готовясь к вылазке в тайгу за кержацкими сокровищами, Сашка выменял на барахолке у одного юркого неприметного типа на последние золотые коронки, давно уже тайно переплавленные им на задах сестринского огорода в один, граммов на двадцать, слиток. Когда барыге этого показалось мало, Грушаков, скрепя сердце, вытащил из тайника в нагрудном карманчике пиджака три серебряные печатки с перекрещёнными костями черепами, снятые им в разное время с убитых эсэсовцев. А за дополнительную пригоршню патронов Сашке пришлось еще доплатить, но уже деньгами, двумя смятыми сиреневыми сотенными. На том и расстались они в подворотне. Напоследок, прежде чем растаять в апрельских сумерках, неприметный, со стёршейся физиономией, мужичок, зловеще посмеиваясь, изрёк: мол, эта английская машина никогда еще не подводила ни одного хозяина. Сашка встрепенулся, хотел язвительно спросить: а ты-то, дескать, откуда всё это знаешь? Или карабин всегда непременно к тебе возвращался от каждого нового хозяина? А позволь узнать, загадочный ты мой: по какой такой причине это всё происходило?
Но не успел Сашка произнести и половины задуманной остроумной, как ему мнилось, фразы, а продавца уже и след простыл. Сашка пожал плечами и сунул оружие под мышку распахнутого пальто. Карабин удобно лёг вдоль пиджака и брюк, и когда Сашка запахнул пальто, то из-под полы, внизу торчал лишь рифлёный край приклада.
Перед тем как занять на нарах своё место, Грушаков открыл чугунную дверцу печки и положил на догорающие угли берёзовое полешко: оно, хоть и лето, но, как известно, жар костей не ломит. И уж что-что, а комфорт и уют – это у него, наверное, в крови. Только вот от кого передались эти барские замашки? Они, правда, и прорезались-то у него, как это ни странно, поздновато, во время войны, когда Сашка с другими сволакивал в траншеи и воронки хоронить убитых однополчан и шерстил разлагающиеся трупы врагов. Тогда-то он и приучился сначала мыть руки, чтобы не подхватить какую заразу, а потом и к бане приохотился. Батя, так тот, по всегдашней мамкиной ругани, вообще не мылся никогда, воды боялся, как огня. Да и мать, она если и затевала когда уборку в доме, так хоть святых выноси: крики, рёв до потолка, посуда, обмылки, тряпки летят в тебя, только успевай уворачиваться. Да, маманя, как ни вспомнишь тебя, так и вздрогнешь. А вот жену себе Грушаков выбрал под стать. Людмила – дочка старого чекиста Василия Митрофановича Ширяева – хоть и далеко не красавица, зато чистюля, ходит по квартире всегда с влажной тряпочкой в руках, и если не протирает мебель, то сдувает с него, с Александра Никифоровича, пылинки, окажись он в эти часы дома. А вы бы видели, как она готовит! Пальчики оближешь! Сашка проглотил обильную слюну, наполнившую весь его рот от столь приятных воспоминаний, поплевал на пальцы, погасил свечу и улёгся на своё место на лежанке, сбоку от уснувшей у стены Натальи. «Ничего, вот отыщем кержацкое добро, по-умному сбудем, Людочка родит мне сына, и мы съедем из этой горняцкой дыры в областной центр, поближе к цивилизации и подальше от этих долбаных бергалов. Тесть, старый хрыч, никуда не денется – подсобит, как миленький! – сладко засыпая, мечтательно и бессвязно бормотал Сашка. Но перед тем как окончательно погрузиться в объятья Морфея, Сашка вдруг беспричинно обозлился: – Зазря ли что ли я это несуразное комиссарское отродье брюхатил!»
