«А ведь я, пожалуй, склонен поверить, что король ревнует к нему Элизабет Вудвиль и отсылает сэра Филипа от двора только по этой причине», – мелькнула у него мысль.
У рыцаря было смуглое лицо с крепким подбородком, чуть впалыми щеками и резко очерченными скулами. Длинные светло-русые волосы сэра Филипа мягко вились от сырого вечернего воздуха и, обрамляя лицо, ниспадали на лоб и плечи. Черты лица его были соразмерны и приятны, а взгляд глубоких темно-синих глаз, казалось, мог проникнуть в самые потаенные уголки человеческой души. Между густыми прямыми бровями рыцаря пролегла глубокая борозда – след испытаний и тревожных раздумий. Это был тот тип северного воина, в жилах которого смешалась кровь норманнов, саксов и шотландских племен. Лишь смуглота свидетельствовала о том, что мать сэра Филипа была француженкой.
– Я слышал, вас отправляют к графу Уорвику?
Приподняв бровь, Филип вопросительно взглянул на епископа.
– Это так.
– Когда вы едете?
Минуту помолчав, воин ответил:
– Через три дня.
«Правдив. Скверный придворный».
– Я уверен, – начал епископ, – что король сделал верный выбор. Я слышал, вы свободно изъясняетесь на языке своей матери.
– Вполне.
– Кроме того, вы искусный воин, преданы королю, а о вашем отряде ходят легенды. Послание короля в надежных руках.
Филип склонился к уху епископа:
– Я знаю, что о моей поездке за Ла-Манш известно считанному числу лиц. Откуда же вы, родной брат врага короля, можете знать о ней?
– Молодой господин, нет таких событий, происходящих при дворе, которые не становились бы известны церкви, – с улыбкой парировал епископ.
– Это не ответ.
– Уж не намекаете ли вы, чтобы я, глава епархии, исповедовался перед вами, сэр рыцарь?
Филип откинулся в кресле и какое-то время размышлял.
– Должен ли я сообщить королю, что вам стало известно о моей поездке? – спросил он наконец.
Епископ встал и прошелся по комнате. Углы ее тонули во мраке, лишь стол подле камина и выпрямившийся в кресле рыцарь оставались освещенными. Унизанной перстнями, холеной рукой Джордж Невиль провел по своей душистой бороде и неспешно заговорил:
– До меня не раз доходили слухи об удивительной отваге, с какой вы, сэр рыцарь, ведете войну на границе с Шотландией, и, еще не зная вас, я проникся к вам уважением. Порасспросив, я выяснил, что вы остались в юности сиротой, но смогли в это тяжелое время отстоять свои родовые владения и честь. Теперь, по милости королевы Элизабет, вы стали придворным лордом, приближенным короля, а это значит, что время рыцарской доблести для вас миновало. Тот круг, где вы сейчас вращаетесь, обязывает, сын мой, к лести, поклонению и хитрости, и, как муха становится жертвой хитроумной паутины, так и вы невольно оказались в сети интриг коронованных особ. Увы, сын мой, такова жизнь у трона, и тот, кто не принимает этих законов, неизбежно гибнет. Такая участь может ожидать и вас, и здесь не в силах помочь ни редкостное искусство владения оружием, ни отчаянная храбрость. Вот, скажем, вы, сэр Филип, с горечью заявили, что наградой за верную службу Эдуарду стало то, что он лишил вас дамы сердца. Королям, как известно, не перечат, в ваших же словах звучал упрек. Достаточно прознать об этом его величеству – и былому сопернику не миновать опалы. Далее. Вы, если не ошибаюсь, решили известить короля, что его тайные планы стали известны брату его злейшего врага. Господь всемогущий! Я верой и правдой служу церкви и надеюсь, что на этой ниве изволением Всевышнего смогу сделать еще много доброго. Однако в этом случае мне грозит заточение, паства моя лишится пастыря, а сам я, в конечном счете, головы. Впрочем, есть средства обезопасить себя…
Он повернулся к сэру Филипу.
– Вам, я думаю, нравится епископский дворец, сэр? Не правда ли, если не считать Минстера и городского совета, это красивейшее здание в Йорке? Прекрасная архитектура! Святые отцы, хозяйничавшие здесь до меня, строили отменно, я же только кое-что усовершенствовал. Между прочим, стоит мне слегка нажать на эту пружину под распятием, и плита, на которой стоит ваше кресло, опустится, и вы окажетесь вместе, о котором лучше не упоминать без нужды. Мне показалось, вы вздрогнули?
Епископ легко взмахнул рукой.
– Не волнуйтесь, сын мой. Я не стану этого делать. Я просто даю вам понять, что не всегда стоит так открыто говорить о том, о чем думаешь. Ибо это, видит Бог, может сослужить вам худую службу.
Филип какое-то мгновение молчал, не сводя с епископа глаз.
– Должен ли я считать, что вы говорили как доброжелатель?
Епископ поднял глаза и перекрестился.
– Эти слова шли от души.
– В таком случае либо вы во мне нуждаетесь, либо по каким-то неясным для меня причинам вы, ваше преподобие, испытываете ко мне расположение.
Епископ коснулся своей холеной бороды. По его тонким губам скользнула усмешка.
– И то и другое, сын мой, и то и другое…
Рыцарь встал и шагнул к камину. Широкая спина почти скрыла пламя.
«Какая мощь! – невольно подумал епископ. – Хорошо иметь такого воина на своей стороне».
