Между тем Ренцо, неторопливо одеваясь и стараясь припомнить события вчерашнего дня, почти безошибочно догадался, что виной всему были указы и расспросы про имя и фамилию. Но откуда же, черт возьми, этот в черном узнал его имя? И что за дьявольщина случилась в эту ночь, раз полицейские так обнаглели, что пришли наверняка и хотят схватить одного из хороших ребят, что верховодили всем накануне и которые, вероятно, не все же пошли спать, потому что Ренцо тоже услышал все возраставший на улице рев. Взглянув в лицо уполномоченного, он подметил в нем легкое подергивание – признак нерешительности, которую тот тщетно силился скрыть. А потому, с одной стороны, чтобы проверить свои предположения и нащупать почву, а с другой – чтобы выиграть время и, пожалуй, даже попробовать вывернуться, Ренцо заговорил в таком духе:
– Я хорошо вижу, откуда все это пошло, – все из желания узнать мое имя и фамилию. Вчера вечером я, правда, был немножко навеселе; у этих хозяев остерий порой попадаются такие предательские вина, а ведь известное дело, что, как говорится, коли вино выпито, то оно и говорит. Но если все дело в этом, я готов теперь же дать вам полное удовлетворение. Да к тому же мое имя вам уже известно. Кой черт сказал вам его?
– Так, так, сынок! – отвечал уполномоченный необыкновенно вкрадчиво. – Я вижу, вы человек разумный, и уж поверьте мне – а я-то свое дело знаю, – вы куда хитрее других. Это самый лучший способ отделаться и быстро, и благополучно: при таком вашем добром расположении вы с двух слов будете отпущены на свободу. Но, видите ли, паренек, у меня ведь руки связаны. Я не могу отпустить вас сейчас же, как мне хотелось бы. Ну-ну, собирайтесь поскорей и ничего не бойтесь. Как только увидят, кто вы… да и я тоже скажу… Вы уж предоставьте мне… Ну поторапливайтесь же, сынок!
– А! Так вы не можете, я понимаю, – сказал Ренцо и продолжал одеваться, жестами отстраняя всякую попытку полицейских взяться за него и заставить одеться поскорее.
– А мы пройдем по Соборной площади? – спросил он затем уполномоченного.
– Где вам угодно, кратчайшей дорогой, только бы скорее отпустить вас на свободу, – отвечал тот, в глубине души взбешенный невозможностью использовать этот загадочный вопрос Ренцо, который мог послужить поводом для всевозможных расспросов. «Ведь не везет же иному с самого рождения, – думал он. – Вот уж попался в руки молодчик. По всему видно, что ему только и надо, что поразглагольствовать. И если бы хоть маленькая передышка, можно было бы просто так, extra formam[35], совсем незаметно, путем простого дружеского разговора, без всякого принуждения, заставить его признаться в чем угодно; это такой человек, которого можно доставить в тюрьму уже обработанным, причем он этого даже и не заметит. И вот этакий-то человек, как нарочно, попадается мне в такую суматошную минуту! И ведь нет иного выхода, – продолжал он размышлять, прислушиваясь и повертывая голову назад, – и ничего не поделаешь, день-то, чего доброго, будет похуже вчерашнего». Об этом говорил необычный шум, доносившийся с улицы. Уполномоченный не удержался и открыл окно, чтобы выглянуть наружу. Он увидел сборище горожан, которые на требование патруля разойтись разразились бранью и в конце концов стали расходиться, продолжая ворчать. Тревожным признаком показалось уполномоченному и то, что солдаты были при этом чрезвычайно вежливы. Он закрыл окошко и на минуту оставался в нерешительности, довести ли ему дело до конца или оставить Ренцо под охраной двух полицейских, а самому бежать к капитану полиции и доложить о происшедшем. «Но ведь мне скажут, – внезапно подумал он, – что я ни на что не годен, что я трус, что я должен исполнять приказания. Мы на балу, – значит, надо танцевать. К черту все это усердие! Проклятое ремесло!»
Ренцо был уже на ногах, телохранители стояли у него по бокам. Уполномоченный кивнул полицейским, чтобы они не слишком подгоняли юношу, а ему сказал:
– Ну, поспеши, сынок, идемте поскорее!
Ренцо тоже все слышал и видел, он размышлял. Арестованный уже был совсем одет, за исключением куртки, которую он держал в одной руке, обшаривая другой карманы.
– Эге! – сказал он, весьма выразительно взглянув на уполномоченного. – Здесь были денежки и письмо, синьор мой!
– Вы все получите обратно, – сказал уполномоченный, – после выполнения небольших формальностей. Идемте же!
– Э, нет, – сказал Ренцо, покачивая головой, – так не пойдет – я требую вернуть мне мои вещи, синьор! В своих поступках я дам отчет, но я требую свои вещи.
– Я хочу оказать вам полное доверие: получайте и поторапливайтесь, – сказал уполномоченный, вынимая из-за пазухи и со вздохом передавая Ренцо отобранные у него вещи. А тот, укладывая их на место, пробормотал сквозь зубы:
– Убрать подальше! Вы так много имеете дело с грабителями, что сами невольно усвоили их повадки.
Полицейским уже не стоялось на месте, но уполномоченный глазами сдерживал их рвение, а тем временем думал про себя: «Если ты все же переступишь порог полиции, ты мне с лихвой заплатишь за все – да, заплатишь!»
