Через несколько минут он добрался до конца равнины и очутился на краю высокого обрыва. Посмотрев вниз на покрывавшие его заросли, он увидел блеск водяного потока. Широкая равнина противоположного берега была усеяна селениями, а за ней тянулись холмы, и на одном из них юноша разглядел большое белое пятно, показавшееся ему городом, – не иначе это был Бергамо! Он немного спустился по откосу и, раздвигая руками заросли терновника, посмотрел вниз, не плывет ли по реке какая-нибудь лодка, прислушался, не донесется ли всплеск весел, но ничего не увидел и не услышал. Будь это что-нибудь поменьше Адды, Ренцо сразу спустился бы вниз поискать броду, но он хорошо знал, что Адда не такая река, с которой можно обращаться запросто.
Поэтому он с большим хладнокровием принялся обдумывать, что ему теперь предпринять: забраться на дерево и сидеть там, дожидаясь рассвета, который наступит, пожалуй, не раньше чем через шесть часов? На таком-то холодном ветру, да еще при инее, в такой легкой одежде, – всего этого хватит, чтобы совершенно закоченеть. Даже если весь остаток ночи прохаживаться взад и вперед, вряд ли это будет надежной защитой от пронизывающей ночной сырости, да, кроме того, и бедные ноги, которым уже досталось сверх всякой меры, отказывались повиноваться. Ренцо вспомнил, что в поле, по соседству с целиной, он видел один из тех крытых соломой шалашей, сооруженных из жердей и сучьев и обмазанных глиной, куда летом миланские крестьяне обычно складывают жатву, а ночью укрываются, чтобы стеречь ее. В остальное время года эти шалаши пустуют. Вот там-то он и приютится. Ренцо вернулся на тропинку, прошел через лес, заросли, миновал целину и направился к шалашу. Источенная червями, рассохшаяся дверца без запора притворяла вход. Ренцо открыл ее и вошел. Он увидел какую-то высоко подвешенную плетенку вроде гамака, прикрепленную лыком к жердям шалаша; но не решился залезть в нее. На земле лежало немного соломы, и он подумал, что и тут можно неплохо выспаться.
Но прежде чем растянуться на этом ложе, ниспосланном ему самим Провидением, он преклонил колена и возблагодарил Всевышнего за это благодеяние и за оказанную ему поддержку в этот ужасный день. Потом сотворил свои обычные молитвы и попросил у Господа Бога прощения в том, что не молился вечером накануне, а, наоборот, – выражаясь его собственными словами, – отошел ко сну как пес, и даже хуже. «И за это, – прибавил он про себя, укладываясь на соломе, – за это мне утром выпало на долю такое прекрасное пробуждение». Затем он собрал всю солому, какая была вокруг, и навалил ее на себя, устроив по возможности что-то вроде покрывала, чтобы смягчить холод, который и здесь, внутри, изрядно давал себя чувствовать. Он забился в солому с намерением хорошенько выспаться – ему казалось, что сон им более чем заслужен.
Но не успел он сомкнуть глаза, как в его памяти или в воображении (где именно – сказать трудно) началось какое-то странное хождение всевозможных лиц, да такое упорное, такое беспрерывное, что прощай всякий сон! Купец, уполномоченный, полицейские, шпажный мастер, хозяин остерии, Феррер, заведующий продовольствием, компания в остерии, то́лпы на улицах, потом дон Абондио, потом дон Родриго – все люди, с которыми Ренцо было о чем потолковать.
Только три образа предстали перед ним без малейшего горького воспоминания, чистые от всякого подозрения, дорогие во всем, особенно два из них, правда очень различные, но тесно сплетенные в сердце юноши: черная коса Лючии и белоснежная борода падре Кристофоро. Однако утешение, которое он испытывал, мысленно останавливаясь на них, было далеко не полным и безупречным. Думая о добром монахе, он еще острее чувствовал стыд за свои собственные выходки, за позорную свою несдержанность, за то, что так плохо воспользовался его отеческими советами! А видя перед собой образ Лючии… Мы не будем пытаться передать его чувства – читатель знает все обстоятельства, пусть представит себе их сам! А бедная Аньезе… Мог ли он забыть про нее, про Аньезе, которая остановила на нем свой выбор и уже считала его чем-то единым со своей единственной дочерью? Ему еще не довелось назвать ее матерью, а она уже обращалась с ним, любила его по-матерински, доказав свою заботливость на деле. И новую боль, не менее острую, причиняла ему мысль о том, что как раз из-за этого сердечного участия Аньезе, из-за ее доброго отношения к нему бедная женщина теперь лишилась своего гнезда, превратилась в скиталицу с неизвестным будущим и испытала лишь горе и муки по вине того, кто должен был дать ей покой и радость на старости лет. Что за ночь, бедный Ренцо! А ведь это могла быть пятая ночь со дня свадьбы! Что за комната! Что за брачное ложе! И после какого дня! А что сулит ему завтрашний день и за ним – всё остальное. «Да будет воля Господня, – отвечал он своим мыслям, нагонявшим на него такую тоску, – да будет воля Господня! Он знает, что делает, – и благо нам. Да зачтется все это за мои прегрешения. Лючия такая хорошая – Господь не допустит, чтобы она страдала слишком долго».
