– Так, значит, – продолжал тот, – в Милане изрядно пошумели. Сдается мне, они все немножко сошли с ума. Слухи об этом, разумеется, дошли и до нас, но мне хочется, чтобы ты рассказал мне все поподробнее. Да, есть о чем потолковать! У нас, видишь ли, гораздо спокойнее, все делается более благоразумно. Город закупил у одного купца, живущего в Венеции, две тысячи тюков зерна – зерно из Турции. Но, знаешь, раз дело идет о хлебе насущном, не приходится быть слишком разборчивым. Теперь послушай, что же произошло дальше. А произошло вот что: правители Вероны и Брешии закрывают все проходы и заявляют: «Здесь зерно не пропускается». Что же делают наши бергамцы? Отправляют в Венецию Лоренцо Торре, ученого, да еще какого! Тот спешно отбывает, получает аудиенцию у дожа и говорит ему: «Что за странная фантазия пришла в голову этим синьорам правителям?» И произносит целую речь, да, говорят, такую речь, что хоть прямо печатай! Что значит иметь человека, который умеет говорить! Немедленно приказ: пропустить зерно; и правители не только пропускают, но даже конвой приставляют к обозу. Как раз сейчас он в пути. И об округе тоже позаботились. Джованбатиста Бьява, бергамский нунций в Венеции (тоже, скажу тебе, человек!), дал понять сенату, что и деревня страдает от голода. И сенат отпустил четыре тысячи стайо проса. Оно подмешивается в хлеб. А потом, знаешь, коли не будет хлеба, станем есть что-нибудь взамен. Господь Бог благословил наш труд… Теперь сведу тебя к хозяину. Я много раз говорил ему о тебе, он примет тебя хорошо. Он настоящий бергамец старой закалки, натура широкая. По правде сказать, сейчас он тебя не ожидал, но когда он услышит твою историю… А потом, рабочими он дорожит, потому что голод ведь пройдет, а дело останется. Однако прежде всего надо тебя предупредить об одной вещи. Ты знаешь, как они называют здесь всех нас, тех, что из Миланского герцогства?
– Как же?
– Простофилями.
– Не очень-то лестное прозвище!
– А вот называют же! Тому, кто родом миланец и хочет жить у бергамцев, приходится с этим мириться. Назвать миланца простофилей для них все равно что величать кавалера вашим сиятельством.
– Я думаю, они позволяют себе называть так того, кто это терпит.
– Эх, мой милый! Если ты не согласен на каждом шагу проглатывать это прозвище, тогда тебе нечего и нос совать сюда. Пришлось бы все время хвататься за нож; ну, допустим, если даже ты зарежешь двух, трех, четырех, в конце концов найдется и такой, что зарежет тебя, – и тогда что за охота предстать пред престолом Всевышнего с тремя или четырьмя убийствами на душе?
– Ну а если миланец такой, что у него тут немножко есть? – И Ренцо постучал себя по лбу пальцем, как тогда в остерии «Полной луны». – Я хочу сказать – такой, что хорошо знает свое дело?
– Все едино: здесь и такого прозовут простофилей. Знаешь, как говорит мой хозяин, когда заводит речь обо мне со своими друзьями? «Этот простофиля стал в моем деле прямо десницей Божьей; не будь у меня этого простофили, я бы совсем запутался». Такой уж тут обычай.
– Глупый обычай! А когда они увидят, что мы умеем работать (ведь, в конце концов, мы же занесли сюда это производство и благодаря нам оно здесь развивается), – неужели это не заставит их измениться?
– Пока нет; со временем, может быть. Разве вот ребятишки, которые подрастают, а с людьми сложившимися ничего не поделаешь. Они уже усвоили эту дурную привычку и не собираются ее бросать. Да в конце концов, не велика и беда. А вот те любезности, которые тебе оказали и, что еще важнее, собираются оказать наши дорогие соотечественники, – это уж совсем другое дело.
– Да, конечно. Если все зло только в этом…
– Вот если ты это понял, все сойдет хорошо. Идем к хозяину и не падай духом.
Действительно, все сошло хорошо, совсем как обещал Бортоло, так что мы считаем лишним подробно рассказывать об этом. И поистине, это было помощью Провидения, ибо, что касается имущества и денег, оставленных Ренцо дома, мы сейчас увидим, насколько можно было на них рассчитывать.
