Засвидетельствовав дядюшке-графу свое почтение и поприветствовав его от имени кузена, Аттилио сказал с тем серьезным видом, какой он при случае умел принимать:
– Я считаю своим долгом, нисколько не нарушая доверия Родриго, предупредить вас, синьор дядюшка, об одном деле, которое без вашего вмешательства может принять серьезный оборот и повести к плохим последствиям.
– Могу себе представить, опять какая-нибудь его выходка.
– По совести говоря, на этот раз вина не моего кузена. Но он очень взволнован, и, повторяю, только вы один, синьор дядюшка, можете…
– Посмотрим, посмотрим.
– Да, есть у них там один монах-капуцин, он что-то имеет против Родриго, и дело дошло до того, что…
– Сколько раз я говорил вам обоим: предоставьте вы этим монахам вариться в собственном соку! Довольно они причиняют хлопот тем, кому приходится… кого это касается… – Тут он запыхтел. – А вы, кажется, могли бы избежать…
– Синьор дядюшка, в данном случае – и мой долг сказать это – Родриго рад был бы с ним не связываться, но у монаха зуб против Родриго, и он всячески его задирает.
– Какого же черта этот монах лезет к моему племяннику?
– Прежде всего – это человек занозистый, он уж этим известен. Ссориться с кавалерами – у него это в некотором роде профессия. Он, видите ли, не то опекает, не то наставляет – почем я знаю – какую-то тамошнюю деревенскую девчонку и питает к ней расположение, такое расположение… не скажу – корыстное, но чрезвычайно ревнивое, мнительное, обидчивое.
– Понимаю, – сказал дядюшка-граф, и сквозь тупость, начертанную самой природой на его лице, тупость, искусно замаскированную навыками многолетней дипломатии, вдруг сверкнуло что-то коварное, производившее весьма неожиданное впечатление.
– Так вот, с некоторых пор этот монах вбил себе в голову, что у Родриго есть какие-то виды на эту…
– Вбил себе в голову… вбил себе в голову… ну, я ведь тоже знаю синьора Родриго. Чтобы оправдать его по этой части, пожалуй, понадобился бы адвокат посерьезнее вашей милости.
– Уважаемый синьор дядюшка! Я, конечно, готов поверить, что Родриго, возможно, позволил себе какую-нибудь шутку по отношению к этой девушке, повстречав ее на улице, – он же молод, и наконец, он не капуцин. Но ведь это пустяки, на которых, синьор дядюшка, не стоит и останавливаться. Важно то, что монах этот принялся говорить о Родриго словно о каком-то проходимце и старается натравить на него всю округу…
– А как остальные монахи?
– Ну, те в эти дела не вмешиваются, они знают, что это за горячая голова, и к тому же относятся с большим уважением к Родриго. Однако, с другой стороны, монах этот пользуется большим влиянием у мужичья, потому что он, кстати сказать, разыгрывает из себя святого и…
– Я полагаю, он не знает, что Родриго мой племянник?
– Как не знает? Это-то его больше всего и раззадоривает.
– Как? Почему?
– Да потому, что (по его словам) ему доставляет особенное удовольствие насолить именно Родриго, ибо у него есть естественный покровитель да еще с таким огромным влиянием, как ваша милость. Он говорит, что ему наплевать на всяких вельмож и политиков, и что вервие Сан-Франческо парализует даже мечи, и что…
– Дерзкий монах! Как его имя?
– Фра Кристофоро из ***, – сказал Аттилио. Дядюшка-граф, взяв из стоявшей на столике коробочки памятную книжечку, сопел, сопел да и записал-таки в нее это злополучное имя. Меж тем Аттилио продолжал: – Он всегда был такого нрава, этот монах, его жизнь ведь хорошо известна. Он простого звания, но, имея кое-какие деньжонки, захотел у себя на родине потягаться с кавалерами; взбешенный тем, что это оказалось ему не по плечу, он убил одного из них, а потом, чтобы избежать виселицы, постригся в монахи.
– Ишь, молодец! Отлично! Посмотрим, посмотрим, – говорил дядюшка-граф, все продолжая сопеть.
– А теперь, – подхватил Аттилио, – он взбешен больше чем когда-либо, потому что один план, который он принимал близко к сердцу, вылетел в трубу. Уже по одному этому вы можете, синьор дядюшка, судить, что это за человек. Он, видите ли, хотел выдать эту особу замуж, то ли чтобы спасти ее от мирских соблазнов – вы меня понимаете, – то ли по какой другой причине, но он во что бы то ни стало хотел выдать ее замуж и нашел… подходящего человека – тоже своего любимчика, личность, которую, быть может, и даже почти наверное, вы, синьор дядюшка, знаете по имени, потому что Тайный совет, я в этом уверен, должен был заняться этой достойной особой.
– Кто же это такой?
– Прядильщик один, Лоренцо Трамальино, тот самый, который…
– Лоренцо Трамальино! – воскликнул дядюшка-граф. – Прекрасно! Ну и молодец падре! Разумеется… в самом деле… у него там было письмо к одному… Жаль, однако, что… Впрочем, это не важно. Превосходно! А почему синьор дон Родриго ничего не сказал мне обо всем этом? Почему же он дает зайти делу так далеко и не обращается к тому, кто может и хочет направить его и помочь?
