– Да сейчас, сейчас! – отвечала старуха и, взяв корзину из рук Марты, поспешно отпустила ее, заперла за ней дверь и поставила еду на столик посреди комнаты. Потом принялась уговаривать Лючию отведать принесенных яств. Она не скупилась, по ее мнению, на самые заманчивые слова, чтобы вызвать аппетит у бедняжки, рассыпалась в восторженных похвалах по поводу изысканности блюд: – Это, я вам скажу, такие лакомые кусочки, что, когда они попадаются нашему брату, их надолго запомнишь! А вино-то какое! Сам хозяин распивает его со своими друзьями… Ну, когда случится кому-нибудь из них… просто когда они хотят повеселиться! – И она причмокнула от удовольствия. Но, видя, что все ее ухищрения никак не действуют, сказала: – А вы вот капризничаете! И пожалуйста, не вздумайте завтра жаловаться ему, что я вас плохо уговаривала. Ну а теперь, пожалуй, закушу и я. Не беспокойтесь, и вам хватит, когда вы образумитесь и станете паинькой.
С этими словами она жадно набросилась на еду. Вдоволь насытившись, встала, направилась в угол и, наклонившись к Лючии, снова стала уговаривать ее поесть, а потом идти спать.
– Нет, нет, я ничего не хочу, – отвечала Лючия, словно спросонья, невнятным голосом. Потом более решительно продолжала: – Дверь заперта? Хорошо заперта? – И, окинув взглядом всю комнату, она встала и, с вытянутыми вперед руками, осторожно ступая, направилась к выходу.
Старуха опередила ее, ухватилась за засов, подергала его и сказала:
– Слышите? Видите? Хорошо заперта? Теперь вы довольны?
– О боже, довольна? Разве можно быть довольной здесь? – застонала Лючия, забившись снова в свой угол. – Но Господь знает, что я здесь!
– Да полно! Ложитесь-ка лучше: нечего вам валяться на полу, как собака! Виданное ли дело – отказываться от удобств, когда они есть!
– Нет, нет. Оставьте меня в покое.
– Ну, как хотите! А то вот смотрите: я вам хорошее местечко припасла, а сама прилягу как-нибудь на краешке. Теперь, если захотите, сами знаете, как устроиться. Да не забудьте, что я вас долго упрашивала. – Сказав это, она повалилась не раздеваясь на кровать, и все стихло.
Лючия неподвижно сидела в своем углу, свернувшись клубочком. Согнув колени и опершись на них локтями, она закрыла руками лицо. То был не сон и не явь, а быстрая смена, какое-то смутное чередование тревожных мыслей, видений, ужасов. Сейчас, оставшись наедине с собой, она более отчетливо представляла кошмары, пережитые ею за этот день, и скорбно склонялась перед ужасной и суровой действительностью, которая обступала ее со всех сторон; однако мысль ее, проникая в еще более темные глубины, мучительно боролась с призраками, порожденными страхом и неизвестностью. В таком смятении чувств она пробыла довольно долго. В конце концов, усталая и разбитая, она расправила свое онемевшее тело, потянулась и упала плашмя на пол. Так пролежала она некоторое время в состоянии, похожем на настоящий сон. Но внезапно она очнулась, словно повинуясь какому-то внутреннему зову, и ей захотелось собрать все свои мысли, полностью осознать, где она, как сюда попала, зачем. Она прислушалась к какому-то звуку: то был протяжный, хриплый храп старухи. Лючия широко раскрыла глаза и увидела тусклый огонек, который то появлялся, то исчезал: это был фитиль гаснущего ночника, который бросал мерцающий свет и тут же, если можно так выразиться, тянул его обратно, подобно приливу и отливу на морском берегу. Этот свет, убегая от предметов, не успев придать им определенные очертания, являл для глаз лишь быструю смену каких-то призрачных образов.
Однако недавние переживания, всплывшие в памяти Лючии, очень скоро помогли девушке разобраться в том, что казалось ей столь загадочным. Пробудившись, несчастная узнала свою тюрьму, и на нее разом нахлынули все страшные воспоминания пережитого дня, все кошмары будущего; даже царившая тишина после стольких волнений, это спокойствие, эта заброшенность, в которой ее оставили, внушили ей опять сильную тревогу, и ее охватил такой страх, что захотелось умереть. Но в этот момент она подумала, что Господь услышит ее молитвы, и тут же в душе ее вдруг вспыхнула надежда. Лючия снова взялась за свои четки и стала их перебирать, и вместе со словами молитвы, которые слетали с ее дрожащих губ, в душе ее крепла какая-то неиссякаемая вера. Но тут новая мысль осенила ее: ведь молитва ее будет скорее услышана и будет более угодной Богу, если она в своем безмерном отчаянии даст какой-нибудь обет. Лючия стала припоминать, что сейчас и что раньше было ей дороже всего на свете. В этот момент душа ее была охвачена только страхом и другого желания, кроме освобождения, у нее не было. Поэтому она тут же вспомнила о самом для себя дорогом и, не задумываясь, решила принести его в жертву. Она опустилась на колени и, скрестив на груди руки, на которых висели четки, подняв глаза к небу, произнесла:
