Старуха поспешила выполнить приказание и действовать от лица того, чье имя, когда оно произносилось кем-либо в этом замке, приводило всех в беспрекословное повиновение, ибо никому и в голову не приходило, что найдется дерзкий, способный злоупотребить им. В самом деле, она очутилась в таверне «Страшная ночь» несколько раньше, чем подъехала туда карета. Увидев ее приближение, старуха вышла из носилок, сделала кучеру знак остановиться и, подойдя к самой дверце, вполголоса передала Ниббио, высунувшемуся из кареты, распоряжение хозяина.
Когда карета остановилась, Лючия вздрогнула, очнувшись от тяжкого оцепенения. Но страх снова овладел ею: глаза и рот ее широко раскрылись, она осмотрелась. Ниббио откинулся назад, а старуха, уткнувшись подбородком в дверцу и разглядывая Лючию, проговорила:
– Выходите же, миленькая, выходите, бедняжка! Идемте со мной. Мне приказано быть ласковой с вами и утешить вас.
Звук женского голоса принес несчастной какое-то успокоение и минутный прилив мужества, однако леденящий ужас опять охватил ее.
– Кто вы? – спросила она с дрожью в голосе, вглядываясь с изумлением в лицо старухи.
– Идемте же, идемте, бедненькая, – не переставая, твердила старуха.
Ниббио и оба его сообщника, догадавшись по словам и по голосу старухи, ставшему вдруг столь приветливым, о замыслах синьора, всячески старались убедить свою жертву не противиться. Но Лючия все смотрела по сторонам. Хотя дикая и незнакомая местность и неумолимость ее стражи лишали девушку всякой надежды на помощь, все же она сделала попытку закричать, но, увидя, что Ниббио многозначительно посмотрел на платок, удержалась, вздрогнула и отвернулась. Ее подхватили и перенесли на носилки. Старуха последовала за ней. Ниббио приказал обоим разбойникам идти позади, а сам пустился бежать в гору за новыми распоряжениями своего господина.
– Кто вы? – спрашивала в ужасе Лючия у отвратительной незнакомой образины. – Зачем я с вами? Где я? Куда вы меня везете?
– К тому, кто хочет вас облагодетельствовать, – отвечала старуха, – к важному… Счастливы те, кого он хочет облагодетельствовать. Хорошо вам будет, очень хорошо! Не бойтесь же, развеселитесь, ведь он велел успокоить вас. Вы скажете ему, не правда ли, что я всячески старалась вас успокоить?
– Кто он? Зачем? Что ему от меня нужно? Ведь я же не раба его! Скажите же мне, где я; пустите меня! Прикажите им отпустить меня. Пусть меня отнесут в какую-нибудь церковь. Ведь вы же женщина, – ради Девы Марии!
Это имя, святое и нежное, которое когда-то, давным-давно, произносилось с благоговением, а потом столько лет не только не призывалось, но, пожалуй, было даже совершенно позабыто, вызвало в это мгновение в сознании этой мегеры, до слуха которой оно долетело, странное, неуловимое ощущение – словно воспоминание о свете у глубокого старика, ослепшего еще в детстве.
Тем временем Безыменный, стоя у ворот своего замка, напряженно смотрел вниз: он видел, как шаг за шагом медленно приближаются носилки, совершенно так же, как раньше карета, а впереди них на расстоянии, ежеминутно возраставшем, стремглав бежит Ниббио. Когда он добрался до вершины, синьор дал ему знак следовать за ним. Они вошли в одну из комнат замка.
– Ну, как дела? – спросил синьор, остановившись.
– Все в порядке, – отвечал с поклоном Ниббио, – известие – вовремя, женщина – вовремя, на месте ни живой души, только один раз вопль, кругом – никого, кучер – лихой, кони – ретивые, встреч – никаких, но…
– То есть?
– Но… но, по правде говоря, я бы с большей охотой просто пустил ей в затылок пулю, если б мне приказали, лишь бы не слышать ее жалоб, не видеть ее лица.
– Что это значит? Что такое? Что ты хочешь этим сказать?
– Я хочу сказать, что все это время, все это время… Уж очень мне было ее жалко.
– Жалко? Что понимаешь ты в жалости? Разве ты знаешь, что такое жалость?
– На этот раз я понял это лучше, чем когда-либо: жалость – это такая же штука, как страх. Уж если она тебя заберет, человеку крышка!
– А ну-ка расскажи, как ей удалось разжалобить тебя!
– О благороднейший синьор! Она так долго плакала, так убивалась, и глаза у нее были такие просящие, а сама она белая-пребелая, как смерть… и потом опять все умоляла, и слова у нее все такие особенные…
А Безыменный тем временем думал: «Не хочу, чтобы она оставалась в моем замке. Болван я, что ввязался в эту историю. Но я ведь обещал? Обещал! Когда она будет далеко…» – И, подняв голову, повелительным тоном сказал Ниббио:
– Послушай, выкинь ты из головы всякую жалость; садись на коня, возьми себе спутника – если хочешь, даже двух – и скачи что есть духу к дону Родриго – ты его знаешь. Скажи, чтобы он прислал… слышишь, без промедления, сию минуту, иначе…
Но какой-то внутренний протестующий голос не дал ему договорить.
– Нет, – сказал он решительно, словно стараясь убедить самого себя не противиться велению этого таинственного зова, – нет, ступай отдохни, а завтра утром… ты сделаешь то, что я тебе прикажу.
