Наконец ему удалось пробиться в церковь. Он прошел к алтарю и после краткой молитвы обратился, по своему обыкновению, с небольшой проповедью к народу, сказав о своей любви к нему, о своем желании спасти его, о том, как надо всем готовиться к завтрашней церковной службе. Удалившись после этого в дом приходского священника, кардинал, среди других разговоров, справился у него и относительно Ренцо. Дон Абондио сказал, что он юноша немного горячий, упрямый и вспыльчивый, но на более настойчивые и определенные вопросы должен был ответить, что, впрочем, малый честный и что сам дон Абондио никак не в состоянии понять, как мог Ренцо натворить таких дел в Милане, о чем все говорят.
– Что касается нашей девушки, – продолжал кардинал, – не кажется ли вам, что она теперь может спокойно вернуться и жить у себя дома?
– Пока, конечно, ей можно вернуться и жить здесь, как ей угодно, – отвечал дон Абондио. – Я говорю «пока», но… – вздохнув, прибавил он, – необходимо, чтобы ваша милость постоянно были здесь или хотя бы поблизости.
– Господь всегда близок, – сказал кардинал. – Впрочем, я подумаю о том, как устроить ее в безопасности.
И он тут же распорядился, чтобы на следующий день пораньше за женщинами были посланы носилки с провожатым.
Дон Абондио ушел чрезвычайно довольный тем, что кардинал, упоминая о молодой паре, не спросил ничего об его отказе их повенчать. «Стало быть, он ничего не знает, – успокаивал он себя. – Аньезе не проболталась – вот чудеса-то! Правда, им придется еще увидеться, но мы дадим ей еще раз наставления, дадим непременно».
Бедняга и не подозревал, что Федериго не касался этого вопроса именно потому, что собирался поговорить с ним подробно обо всем на свободе и, прежде чем воздать ему по заслугам, хотел выслушать и его объяснения.
Но старания доброго прелата обеспечить безопасность Лючии оказались излишними: после того как он расстался с ней, произошел ряд событий, о которых нам придется рассказать.
В те немногие дни, которые Лючии и ее матери пришлось провести в гостеприимном домике портного, обе женщины, насколько было возможно, вернулись каждая к своим обычным занятиям. Лючия сразу попросила работы и, как бывало в монастыре, все шила и шила, уединившись в небольшой каморке, подальше от людских глаз. Аньезе то уходила из дому, то работала вместе с дочерью. Разговоры их были тем печальнее, чем задушевнее они становились; обе уже приготовились к разлуке. Ведь нельзя же было овечке снова оказаться в таком близком соседстве с логовищем волка. И когда, каким образом придет конец этой разлуке? Будущее было темно и неясно, в особенности для одной из них. Тем не менее Аньезе тешила себя всякими радостными предположениями: в конце концов Ренцо должен же вскоре дать о себе знать, если только с ним не стряслось какой-нибудь беды. А если он нашел себе работу и устроился и сдержит свое обещание (а разве можно в этом сомневаться?), то почему бы не отправиться жить к нему? Она не раз делилась своими надеждами с дочерью, а той, трудно сказать, что было тяжелее – слушать мать или отвечать ей. Она бережно хранила свою великую тайну и очень огорчалась, что ей приходилось прибегать к разным уловкам в разговоре со своей доброй матерью. Однако какой-то стыд, различные опасения, о которых мы говорили выше, непреодолимо удерживали ее, и она откладывала неизбежный разговор со дня на день, продолжая хранить молчание. Ее виды на будущее совершенно расходились с намерениями матери, или, вернее сказать, у нее не было никаких видов: она целиком предалась Провидению. А потому старалась не вести разговоров о будущем, переводя речь на другое, либо в общих словах говорила о том, что у нее на этом свете не осталось больше никаких надежд и желаний, кроме одного: поскорее опять соединиться с матерью. При этом слезы неоднократно прерывали ее слова.
– Знаешь, почему тебе все представляется в таком свете? – говорила Аньезе. – Ты слишком много выстрадала и уж не ждешь ничего хорошего. Но положись на волю Божью, и если проглянет хоть проблеск, хоть самый маленький луч надежды, тогда посмотрим, как ты заговоришь.
Лючия обнимала мать и плакала.
К тому же между женщинами и их хозяевами сразу завязалась тесная дружба, да и где же ей и возникнуть, как не между теми, кто расточает добро и кто его получает, в особенности если те и другие хорошие люди? Аньезе много болтала с хозяйкой. А портной, в свою очередь, старался развлекать их всевозможными историями и нравоучительными рассуждениями, и в особенности за обедом у него всегда оказывался про запас какой-нибудь занимательный рассказ, либо про Бову-королевича, либо про отцов пустынников.
