Они пошли полями, в полном молчании, каждый погруженный в свои думы, озираясь по сторонам, в особенности дон Абондио – не покажется ли какая-нибудь подозрительная личность или вообще что-нибудь сверхъестественное. Никто не попадался навстречу: люди либо сидели по домам, охраняя их, укладывая свои пожитки, пряча их, либо шли по дорогам, которые прямиком вели в горы.
После вздохов и всяких нечленораздельных восклицаний дон Абондио принялся брюзжать пуще прежнего. Он сердился на герцога Неверского, которому сидеть бы себе во Франции да наслаждаться жизнью, разыгрывать бы государя, а он вот захотел, назло всему миру, быть герцогом Мантуанским; сердился на императора, которому следовало бы тоже подумать о других, предоставить воде течь в низину – не настаивать на всяких мелочах, ведь он же все равно останется императором, кто бы ни был герцогом Мантуанским, будь то Тицио или Семпронио. Но больше всего сердился он на губернатора: от него зависело предпринять все, чтобы бич этот миновал страну, а он вот, видите ли, сам его сюда и накликал – и все из-за удовольствия вести войну. «Надо бы всем этим синьорам, – говорил он, – побывать здесь, да посмотреть, да испытать, что это за удовольствие. Нечего сказать – им есть за что отчитываться! А пока что попадает тем, кто ни в чем не виноват».
– Да полноте, что вам дались эти люди; ведь не они же придут нам на помощь, – говорила Перпетуя. – Все это, извините, обычная ваша болтовня, от которой нет никакого проку. Вот меня гораздо больше беспокоит…
– Что такое?
Перпетуя за этот кусочек пути уже успела хорошенько подумать о наспех припрятанном добре и принялась пенять на себя, что такую-то вещь забыла, а такую-то плохо убрала, тут оставила след, который наведет разбойников, а там…
– Хороша, – сказал дон Абондио, который теперь был настолько спокоен за свою жизнь, что мог уже тревожиться за свое добро, – куда как хороша! Как же это вас угораздило? Где же у вас была голова?
– Что? – воскликнула Перпетуя, на мгновение остановившись и упираясь кулаками в бока, насколько это ей позволяла плетенка. – Что? Вы меня теперь попрекаете, когда сами же вскружили мне голову, вместо того чтобы помочь и ободрить меня! Я, может быть, о вашем добре больше думала, чем о своем, и хоть бы одна душа мне помогла, мне пришлось быть сразу и за Марфу, и за Магдалину. Если что случится, я уж тут ни при чем. Я сделала больше, чем мне положено.
Аньезе прерывала эти пререкания, принимаясь рассказывать о своих бедах. Она огорчалась не столько лишениями и всякими потерями, сколько тем, что пропала всякая надежда в ближайшее время вновь обнять Лючию. Ведь, если вы помните, встреча их как раз была назначена на эту осень: трудно было даже допустить, чтобы в такие времена донна Прасседе пожелала приехать сюда пожить в своем поместье; она, скорее, скрылась бы отсюда, если бы находилась здесь, как это делали все другие землевладельцы.
Вид мест, по которым они проходили, еще больше обострял эти мысли Аньезе и углублял ее тоску. Простившись с тропками, они вышли на большую дорогу, ту самую, по которой пришлось ехать бедной женщине, когда она на такое короткое время везла к себе свою дочь после пребывания с нею в доме портного. Вдали уже виднелась деревня.
– Зайдем откланяться этим добрым людям, – сказала Аньезе.
– А кстати и отдохнем немножко, а то мне эта плетенка уже изрядно надоела, да и перекусить не мешает, – сказала Перпетуя.
– С уговором – не терять времени, мы ведь в пути не для развлечения, – закончил дон Абондио.
Им были очень рады и приняли их с распростертыми объятиями. Еще бы – ведь они напоминали о добром деле. «Делайте добро возможно большему числу людей, – говорит по этому поводу наш автор, – и вам придется чаще встречать лица, которые будут вас радовать».
Обнимая добрую женщину, Аньезе разразилась рыданиями, что принесло ей некоторое облегчение. Всхлипывая, отвечала она на расспросы хозяйки и ее мужа насчет Лючии:
– Да ей получше, чем нам, – сказал дон Абондио, – она в Милане, в безопасности, вдали от этой чертовщины.
– Изволите удирать, а? Синьор курато и вся честная компания? – сказал портной.
– Разумеется, – в один голос ответили хозяин и его служанка.
– Весьма вам сочувствую.
– Мы направляемся в замок ***, – сказал дон Абондио.
– Это вы хорошо придумали: безопасно, как в церкви.
– А здесь не страшно? – спросил дон Абондио.
– Я так скажу, синьор курато: собственно погостить – вы сами знаете, что это значит, выражаясь по-вежливому, – они сюда не должны бы прийти. Слава Богу, мы им слишком не по пути. Разве что какая-нибудь случайная вылазка, да избавит нас Господь от нее. Но во всяком случае, время у нас есть. Вот сначала надо разузнать, что делается в тех несчастных деревнях, куда они пришли на постой.
Решено было тут остановиться, чтобы немного передохнуть, и, так как было время обеда, портной сказал:
– Синьоры, прошу вас почтить мою скромную трапезу. Кушайте на здоровье, я предлагаю вам это от чистого сердца.
