Перпетуя заявила, что у нее с собой есть чем заморить червячка. После небольших обоюдных церемоний порешили, что называется, устроить общий котел и пообедать вместе.
Ребятишки с большой радостью расселись около Аньезе, своей старой приятельницы.
– Живо, живо, – скомандовал портной одной из девочек (той самой, которая когда-то относила еду вдове Марии, – не знаю уж, помните ли вы этот случай), – пойди очисти пяток скороспелых каштанов, что лежат в углу, и испеки их. – А ты, – обратился он к одному из мальчуганов, – ступай-ка в огород, тряхни разок персиковое дерево, чтобы свалилась парочка-другая, да принеси их сюда, но смотри – ни-ни! А ты, – сказал он другому, – влезь-ка на фиговое дерево да нарви каких поспелей. Небось вы все в этом деле наловчились!
Сам он отправился пробуравить бочонок с вином, а жена – достать столовое белье. Перпетуя вынула свои припасы. Накрыли на стол. Салфетка и фаянсовая тарелка на самом почетном месте для дона Абондио вместе с прибором, прихваченным в плетенке Перпетуей. Сели за стол и пообедали если и не очень весело, то все же веселей, чем кто-либо из гостей рассчитывал в этот день.
– Что скажете о таком светопреставлении, синьор курато? – спросил портной. – Словно читаешь про нашествие сарацин на Францию.
– Что же я могу сказать? Знать, и этому надо было свалиться на нашу голову!
– А все же вы нашли себе надежное убежище, – продолжал тот, – кого туда понесет не по своей воле? И компанию там найдете. Я слыхал, что там укрылось уже много народу и с каждым часом прибывают все новые.
– Смею надеяться, – сказал дон Абондио, – что нас примут там радушно. Я знаю этого превосходного синьоpa. Как-то раз мне довелось иметь честь быть с ним вместе, он был тогда чрезвычайно любезен.
– А мне, – сказала Аньезе, – он велел через самого светлейшего монсеньора передать, чтобы в случае какой-либо нужды прямо к нему и обращаться.
– Какое великое, чудесное обращение! – подхватил дон Абондио. – И стойко он держится, ведь правда? Весьма стойко.
Портной принялся разглагольствовать о святой жизни Безыменного, о том, как он – бич для всей округи – вдруг сделался для всех примером и благодетелем.
– А где весь этот люд, что он держал при себе… вся его челядь? – спросил дон Абондио, который не раз уже кое-что слышал об этом, но все еще никак не мог вполне успокоиться.
– Большинство отпущено, – отвечал портной, – а те, которые остались, совершенно преобразились, да еще как! Ну, словом, замок этот стал просто Фиваидой – вы ведь об этих вещах знаете.
Потом он завел с Аньезе разговор о посещении кардинала.
– Великий человек! – говорил он. – Великий человек! Жаль, что он был у нас второпях, мне даже не довелось почтить его как следует. Как бы мне хотелось побеседовать с ним еще раз, в более спокойной обстановке!
Когда встали из-за стола, портной показал всем картинку с изображением кардинала, которую он прибил к дверной створке в знак своего уважения к высокому лицу, а также чтобы иметь возможность похвастать перед всяким, кто случится, что кардинал на картинке совсем не похож на себя, ему-де довелось видеть кардинала собственной персоной, совсем близко, запросто, вот в этой самой комнате.
– Что же, это они его вот таким и хотели изобразить? – сказала Аньезе. – По одежде он похож, ну а…
– Правда ведь, не похож? – подхватил портной. – Я вот то же самое всегда говорю: нас ведь не обманешь, а? Ну ничего, тут вот хоть имя его проставлено – все-таки память.
Дон Абондио торопился. Портной взялся найти повозку, чтобы подвезти их к самому началу подъема к замку. Он тут же отправился разыскивать ее и немного спустя вернулся сказать, что повозка едет. Затем он обратился к дону Абондио:
– Синьор курато, если вам угодно взять с собой туда наверх какую-нибудь книжицу для времяпрепровождения, то я при всей своей бедности могу услужить вам – ведь я тоже слегка балуюсь, почитываю. Вещи, конечно, не по вашему вкусу – книжки у меня на народном языке, но все же…
– Спасибо, спасибо, – отвечал дон Абондио, – сейчас такие времена, что едва хватает головы справляться с необходимым.
Пока происходил обмен любезностями, прощальными приветствиями и пожеланиями счастливого пути, приглашениями и обещаниями заехать на обратном пути, повозка подъехала к воротам. В нее уложили плетенки, затем забрались седоки, с несколько большими удобствами и душевным спокойствием пустившиеся во вторую половину своего путешествия.
Портной сказал дону Абондио сущую правду относительно Безыменного. Поистине, он с того самого дня, как мы с ним расстались, непрестанно продолжал делать то, что поставил себе тогда целью, а именно – исправлять причиненный им вред, искать мира со всеми, помогать бедным – словом, постоянно творить добро, где только возможно.
