В городе, где и без того уже царило возбуждение, все перевернулось вверх дном. Хозяева домов опаливали вымазанные места горящей смолой. Прохожие останавливались, глядя на это, и приходили в ужас. Чужеземцев (уже по одному этому внушавших подозрения), которых в те времена было легко узнать по одежде, народ хватал на улицах и отводил в суд. Производились допросы и дознания и схваченных, и тех, кто схватил их, и свидетелей. Виновных не оказывалось – умы еще могли сомневаться, рассуждать, понимать. Санитарный трибунал обнародовал указ, в котором обещал денежную награду и безнаказанность тому, кто найдет виновника или виновников этого дела.
Пока Трибунал доискивался, многие из жителей, как обычно бывает в таких случаях, уже доискались. Те, которые думали, что эта мазь действительно ядовита, усматривали в этом: одни – месть со стороны дона Гонсало Фернандеса ди Кордовы за оскорбление, нанесенное ему при отъезде; другие – хитрость кардинала Ришелье с целью обезлюдить Милан и овладеть им без всяких трудностей; третьи, неизвестно по каким соображениям, считали виновником графа ди Коллальто, Валленштейна либо кое-кого из миланской знати. Не было, как мы сказали, недостатка и в таких, которые видели в этом поступке не более как глупую шутку и приписывали ее школярам, синьорам, офицерам, которым наскучила осада Казале. А когда оказалось, что никакого заражения и поголовной смертности, которых столь опасались, так и не последовало, то это, по-видимому, повело к тому, что первоначальный страх стал тогда уже понемногу стихать и все дело было предано или казалось преданным забвению.
Впрочем, некоторые все еще не были убеждены, что чума существует. А так как и в лазарете, и в городе кое-кто от нее все же выздоравливал, то (всегда любопытно знать последние доводы точки зрения, опровергнутой очевидностью) «в народе, а также среди многих предубежденных врачей, стали поговаривать, что это не настоящая чума, иначе все бы перемерли». Чтобы устранить всякое сомнение, Санитарный трибунал нашел средство, отвечавшее необходимости, способ вполне наглядный, из тех, что только могли потребовать и подсказать те времена. В один из дней праздника Пятидесятницы горожане обычно стекались на кладбище Сан-Грегорио за Восточными воротами помолиться за умерших в прошлую эпидемию чумы и похороненных в этом месте. Пользуясь этим благочестивым обычаем как поводом для развлечения и зрелища, они отправлялись туда разодетые в пух и прах. В этот день, вместе со многими другими, умерла от чумы целая семья. В час наибольшего скопления народа, посреди экипажей, всадников и пешеходов, появилась повозка: по приказу Санитарного ведомства на вышеназванное кладбище везли обнаженные трупы погибшей семьи, чтобы толпа воочию могла увидеть на них явные следы моровой язвы. Крики отвращения и ужаса раздавались повсюду, где проезжала повозка. Толпа, провожая ее, еще долго гудела вслед, и такой же гул встречал появление повозки в новом месте. В чуму стали верить больше. Впрочем, она и сама с каждым днем все больше давала знать о себе, да и упомянутое скопление людей в немалой степени способствовало ее распространению. Итак, вначале – чумы нет, решительно нет, никоим образом; запрещается даже произносить это слово. Дальше – чумные лихорадки: понятие чумы допускается обходным путем в виде прилагательного. Еще дальше – не настоящая чума; собственно говоря, конечно, чума, но лишь в известном смысле этого слова; не подлинная чума, но что-то, чему нельзя подыскать другого названия. И наконец – несомненная чума, бесспорная; но тут уже к ней привязалось новое понятие, понятие отравления и злого умысла, вносящее путаницу в основное понятие, выраженное словом, которым теперь уже нельзя было пренебречь.
