Однако декурионы, не обескураженные отказом мудрого прелата, продолжали настойчиво повторять свою просьбу при шумной поддержке всего населения. Федериго не сдавался еще некоторое время, пытаясь убедить их, – вот все, что мог сделать здравый смысл одного человека против духа времени и упорства многих. Учитывая, что самое представление об опасности было в те времена смутным, сбивчивым, весьма далеким от той очевидности, какую находят в нем сейчас, нетрудно понять, как здравые доводы Федериго могли, даже в его собственном сознании, подпасть под влияние чужих ошибочных мнений. Была ли уступчивость, какую он проявил, выражением некоторой слабости воли – это остается тайной человеческого сердца. Разумеется, если в каком-либо случае кажется, что ошибку можно всецело приписать разуму и снять ее с совести, то это бывает тогда, когда речь идет о тех немногих (а он, конечно, был из их числа), у которых вся жизнь является сплошным повиновением совести без всякой оглядки на какие бы то ни было житейские интересы. Итак, ему пришлось уступить повторным настояниям и дать согласие на устройство процессии, а кроме того, пойти навстречу горячему желанию, чтобы рака с останками Сан-Карло оставалась после этого в течение восьми дней выставленной в главном алтаре собора.
Я нигде не нашел, чтобы Санитарный трибунал или кто-либо другой выразил неудовольствие или как-то возражал по этому поводу. Вышеупомянутый Трибунал распорядился только принять некоторые меры предосторожности, которые, не устраняя опасности, свидетельствовали лишь о страхе перед ней. Он предписал более жесткие правила для допуска людей в город, а чтобы обеспечить их выполнение, приказал запереть городские ворота, а также заколотить двери домов, подлежащих карантину, чтобы по мере возможности устранить от участия в процессии подозрительных и зараженных лиц. Таких домов, насколько вообще может быть достоверным в этом случае простое утверждение одного писателя, притом писателя-современника, было около пятисот[61].
Три дня ушло на приготовления. В назначенный день, 11 июня, на заре, процессия вышла из собора. Впереди тянулась длинная вереница людей, главным образом женщин, с лицами, закрытыми широким покрывалом, многие босые, в грубой покаянной одежде. За ними шли цехи, предшествуемые своими знаменами, братства в одеяниях различных покроев и цветов, потом монашеские ордена, дальше – белое духовенство, каждый со знаком своего звания и со свечой или торчетто в руках. Посредине, при ярчайшем свете факелов, под звуки громких песнопений, двигалась под богатым балдахином рака, которую несли четыре каноника, одетые с большой пышностью, время от времени сменявшиеся. Сквозь хрусталь виднелись чтимые останки, облаченные в великолепное епископское одеяние, с митрой на голове; в изменившихся, искаженных чертах еще можно было различить кое-какие следы прежнего лица, каким его рисовали на портретах и каким помнили его еще те, кому довелось видеть и чтить его при жизни. Первым за останками умершего пастыря (так говорит Рипамонти, у которого мы главным образом и заимствовали это описание), как ввиду его заслуг, происхождения и сана, так в данный момент и из уважения к его особе, шествовал архиепископ Федериго. За ним следовало остальное духовенство, потом – должностные лица в своих самых парадных одеждах, потом знать: кто – в великолепном убранстве, словно желая подчеркнуть этим торжественность обряда, кто – в знак покаяния – во всем черном, а некоторые босые и в плащах с капюшонами, скрывающими лица, – и все с торчетти в руках. Шествие замыкала пестрая толпа народа.
Вся улица была убрана по-праздничному. Кто побогаче, выставили напоказ свои самые ценные вещи. Фасады домов победнее были разукрашены зажиточными соседями или на общественный счет, кое-где вместо убранства, а кое-где поверх него свисали зеленые ветви. Повсюду развешаны были картины, надписи, эмблемы; на подоконниках стояли на виду вазы, всевозможные редкости, всякое старье, и везде – свечи. Из многих окон помещенные в карантин больные смотрели на процессию и провожали ее молитвами. На остальных улицах города царила тишина; разве только кто-нибудь, тоже выглянув из окна, напряженно прислушивался к замирающему гулу; были и такие – среди них попадались даже монахини, – которые взбирались на крыши, чтобы хоть издали увидеть раку, шествие, вообще что-нибудь.
Процессия прошла по всем кварталам города. У каждого перекрестка, или пьяцетты, откуда главные улицы расходятся в сторону пригородов (тогда они еще сохраняли старинное название
