Там и сям сидели кормилицы, давая младенцам грудь. Иные делали это с такой любовью, что всякий, кому довелось быть свидетелем этого, начинал сомневаться, привлекло ли их сюда стремление заработать, или то непроизвольное чувство сострадания, которое само разыскивает нужду и горе. Одна из них с досадой отняла от своей истощенной груди плачущую малютку и с грустью пошла искать себе в замену козу. Другая растроганным взглядом смотрела на уснувшего у нее на груди младенца и, нежно поцеловав его, пошла в один из шалашей уложить его на матрасик. А третья, давая свою грудь чужому ребенку, не то чтобы с вызовом, но с какой-то затаенной печалью устремляла свой взгляд в небеса. О чем думала она? О чем говорили вся ее поза и этот взгляд? Быть может, о родившемся из ее собственного чрева, который незадолго до этого сосал эту самую грудь и, быть может, на ней же испустил свой последний вздох.
Женщины более пожилые были заняты другой работой. Одна подбегала на плач проголодавшегося младенца, брала его на руки, несла к козе, которая пощипывала пучок свежей травы, и клала крошку под ее соски, журя и вместе с тем лаская неопытное животное, чтобы оно кротко отдалось своей обязанности. Другая спешила подобрать бедняжку, которого коза, всецело поглощенная кормлением другого, отбрыкивала копытом. Третья носила на руках, убаюкивая его, стараясь то усыпить песенкой, то успокоить ласковыми словами, называя его именем, которое тут же сама и придумала. Сюда как раз пришел капуцин с совершенно седой бородой, неся под мышками двух пронзительно визжавших младенцев, только что подобранных возле умерших матерей. Одна из женщин выбежала принять их и пошла поискать среди своих товарок и в козьем стаде, не найдется ли кто-нибудь поскорее, кто бы мог заменить им мать.
Побуждаемый тем, что было первейшей и самой главной его заботой, наш юноша не раз отрывался от щели и собирался было уйти, но каждый раз задерживался, желая понаблюдать еще немного.
Оторвавшись в конце концов от щели, он пошел вдоль перегородки, пока небольшая кучка шалашей, раскинутых тут же, не преградила ему путь. Тогда он направился вдоль шалашей, с тем чтобы потом опять вернуться к перегородке, дойти до самого ее конца и выйти на новые места. И вот, когда он смотрел вперед, выбирая дорогу, неожиданное, мимолетное, мгновенное явление бросилось ему в глаза и потрясло все его существо. В ста шагах от него прошел и тут же затерялся среди шалашей какой-то капуцин, который даже издали и мельком своей походкой, движениями, всем своим видом напомнил ему падре Кристофоро. Можете себе представить, с каким волнением бросился Ренцо в ту сторону и стал кружить там в поисках промелькнувшего монаха. Долго блуждал он по этому лабиринту, исколесил его вдоль и поперек, пока, к великой своей радости, не заметил фигуру того самого монаха. Ренцо увидел его неподалеку, когда тот отошел от котла и с миской в руке направлялся к одному из шалашей. Затем он увидел, как тот присел на пороге, перекрестил миску, держа ее перед собой, и, озираясь по сторонам, словно человек, всегда находящийся настороже, принялся за еду. Это был действительно падре Кристофоро.
Историю его с того момента, как мы потеряли его из виду, и до этой встречи можно рассказать в двух словах.
Он так и не трогался из Римини, да и не думал трогаться оттуда, пока вспыхнувшая в Милане чума не предоставила ему возможности, которой он всегда так страстно желал, – отдать свою жизнь за ближнего. С большой настойчивостью он стал просить, чтобы его отозвали обратно для помощи и обслуживания зачумленных. Дядюшка-граф умер, да к тому же теперь были больше нужны санитары, чем тонкие политики, так что его просьба была удовлетворена без всяких затруднений. Он немедленно прибыл в Милан, поступил в лазарет и находился там уже около трех месяцев.
Но радость Ренцо от того, что он снова нашел своего доброго падре, не была ни на одно мгновение полной: уже когда он всматривался в него, чтобы убедиться, действительно ли то падре Кристофоро, Ренцо не мог не заметить, как сильно он изменился. Согбенная и утомленная фигура, исхудалое и бледное лицо. По всему было видно, что силы его истощены, тело немощно и одряхлело, и только непреклонная сила духа помогает ему держаться.
Падре Кристофоро тоже устремил свой взгляд на приближавшегося к нему юношу, который, не решаясь его окликнуть, старался жестами обратить на себя внимание и дать возможность узнать себя.
– О падре Кристофоро, – произнес он наконец, приблизившись к монаху настолько, что мог говорить с ним, не повышая голоса.
– Ты… и здесь? – сказал монах, поставив на землю миску и поднимаясь с места.
– Ну как вы, падре, как поживаете?
