– Лучше многих бедняг, которых ты здесь видишь, – отвечал монах, и голос его звучал хрипло и глухо, изменившись, как и все остальное. Лишь глаза были прежними, став даже как будто еще более живыми и сияющими. Словно милосердие, дойдя до предела в этом последнем своем подвиге и радостно сознавая приближение к своему исконному началу, горело в его глазах более пламенным и чистым огнем, чем тот, который понемногу угасал в них под влиянием телесного недуга.
– Но ты-то, – продолжал он, – ты-то как попал сюда? Зачем ты идешь навстречу чуме?
– Я перенес ее уже, благодарение Небу. Я пришел… искать… Лючию.
– Лючию? Разве она здесь?
– Здесь. Хочу надеяться, что она еще, с Божьей помощью, здесь.
– Она – твоя жена?
– О дорогой падре! Нет, она не жена мне… Вы ничего не знаете о том, что случилось?
– Нет, сын мой. С тех пор как Господь разлучил меня с вами, я ничего больше не знаю. Но теперь, когда он посылает мне тебя, скажу по правде, мне очень хочется узнать обо всем. Но… приказ об аресте?
– Так, значит, вы слышали, что они со мной сделали?
– Да ты-то, что же ты такое натворил?
– Ну, так слушайте. Скажи я сейчас, что в тот день в Милане я действовал вполне правильно, я солгал бы, но никаких дурных поступков за мной нет.
– Верю тебе, как верил и раньше.
– Теперь, стало быть, я могу рассказать вам все.
– Погоди, – сказал монах и, сделав несколько шагов в сторону от шалаша, позвал: – Падре Витторе!
Вскоре показался молодой капуцин, которому он сказал:
– Будьте добры, падре Витторе, присмотрите заодно за этими нашими бедняжками, пока я отлучусь, а если я кому-нибудь понадоблюсь, позовите меня. Особенно вон тот, – как только он начнет приходить в себя, немедленно дайте мне знать, ради Бога.
– Будьте покойны, – отвечал молодой монах.
И старик, обернувшись к Ренцо, сказал:
– Войдем сюда. Однако… – прибавил он, останавливаясь, – по-моему, ты изрядно проголодался, тебе надо бы поесть.
– И правда, – сказал Ренцо, – теперь, когда вы мне сказали, я вспомнил, что ведь у меня сегодня еще и крошки во рту не было.
– Погоди, – сказал монах и, взяв другую миску, отправился с ней к котлу.
Вернувшись, он подал ее вместе с ложкой Ренцо, усадил его на соломенный тюфяк, служивший постелью, потом подошел к стоявшему в углу бочонку, нацедил из него стакан вина и поставил его на стол перед гостем. Затем взялся опять за свою миску и сел рядом.
– Ах, падре Кристофоро, – сказал Ренцо, – ваше ли это дело заниматься такими вещами? Но вы все такой же. Спасибо вам от всей души.
– Не меня благодари, – сказал монах, – это достояние бедных, а сейчас ты ведь тоже бедняк. Теперь поведай про то, чего я не знаю, расскажи мне про нашу страдалицу, да торопись, потому что времени мало, а дела, как сам видишь, много!
Глотая ложку за ложкой, Ренцо поведал историю Лючии. Как ее спрятали в Монцу, в монастырь, как похитили… Рисуя себе все эти страдания и опасности, думая о том, что ведь именно он направил неповинную бедняжку в это место, добрый монах слушал затаив дыхание, но сразу же свободно вздохнул, услыхав, как она чудесным образом была освобождена, возвращена матери и устроена ею у донны Прасседе.
– Теперь я расскажу про себя, – продолжал Ренцо и коротко рассказал о дне, проведенном в Милане, о своем бегстве и как он все время жил вдали от дома, а теперь, когда все перевернулось кверху дном, рискнул отправиться туда; как не нашел там Аньезе; как узнал в Милане, что Лючия в лазарете. – И вот я здесь, – закончил он, – хочу разыскать ее, узнать, жива ли она и хочет ли еще пойти за меня… потому что… ведь иногда…
– Но есть ли у тебя, – спросил монах, – какие-нибудь сведения, куда ее дели, когда она попала сюда?
– Никаких, дорогой падре, кроме того, что она здесь, если, конечно, она еще жива, дай-то Боже.
– Боже мой, несчастный ты! Но какие же поиски успел произвести ты здесь?
– Да я уж ходил повсюду, но, между прочим, только везде и видел, что мужчин. Я, конечно, решил, что женщины должны находиться в особом месте, но никак не мог до него добраться; вот вы мне теперь и разъясните, так ли это.
– А ты разве не знаешь, сын мой, что мужчинам вход туда воспрещен, если только у них нет какого-нибудь особого дела?
– Ну а что же со мной может случиться, если я проникну туда?
– Всякий устав свят и справедлив, дорогой мой сын, и если многочисленные тяжкие заботы не позволяют соблюдать его со всей строгостью, то разве это основание для того, чтобы честный человек нарушал его?
– Но, падре Кристофоро! – сказал Ренцо. – Лючия должна была стать моей женой – вы же знаете, как нас разлучили. Двадцать месяцев страдаю я и все терплю; я добрался сюда, подвергаясь многим опасностям, одна хуже другой… и вот теперь…
