– Не знаю, что тебе и сказать, – заговорил снова монах, скорее отвечая на свои собственные мысли, чем на слова юноши. – Ты идешь с добрым намерением, и дай Бог, чтобы все, кто имеет свободный доступ в это место, вели себя там так же, как, надеюсь, будешь вести себя ты… Господь, несомненно благословляющий это постоянство твоей привязанности, эту преданность твою в любви и в поисках той, которую он дал тебе, Господь, который строже людей, но и справедливее, не поставит тебе в вину того, что ты пользовался не совсем правильными средствами, разыскивая ее. Помни только об одном, что за твое поведение в этом месте мы оба будем отвечать: перед людьми, быть может, и нет, но перед Богом несомненно. Следуй за мной.
Сказав это, он поднялся, а вместе с ним и Ренцо, который, не переставая прислушиваться к его словам, все же решил про себя не говорить, как он было собирался, про обет Лючии. «Если он узнает и об этом, – подумал Ренцо, – он, разумеется, поставит мне новые препятствия. Либо я ее найду, и тогда у нас будет время поговорить об этом; либо… ну, тогда зачем и говорить?»
Выведя юношу на порог шалаша, который был обращен к северу, монах снова заговорил:
– Послушай, наш падре Феличе – он здесь начальником лазарета – отводит сегодня выдержать карантин в другое место тех немногих, что выздоровели здесь от чумы. Видишь церковь вон там посредине? – И, подняв исхудалую трясущуюся руку, он указал на вырисовывавшийся слева в мутном воздухе купол часовни, поднимавшийся над жалкими шалашами, и продолжал: – Они теперь собираются вон там, вокруг церкви, чтобы отправиться потом всей процессией из тех ворот, через которые ты, вероятно, вошел.
– А, понимаю, так вот почему они так усердно расчищали дорогу.
– Вот именно. И ты, наверное, слышал удары колокола?
– Я слышал один удар.
– То был второй. По третьему все они уже соберутся, падре Феличе обратится к ним с кратким словом и затем тронется со всеми в путь. Когда услышишь удар колокола, отправляйся туда. Постарайся стать позади этих людей, с краю дороги, откуда, никому не мешая и оставаясь незамеченным, ты можешь увидеть всех проходящих мимо. И гляди, во все глаза гляди, нет ли ее там. Если Господу не было угодно, чтобы она оказалась там, то вон та сторона, – и он поднял руку, указывая на то крыло здания, которое было перед ними, – та сторона строения и часть примыкающего к нему участка отведена для женщин. Ты увидишь частокол, отделяющий то место от этого, но он в некоторых местах прерывается, а в других есть лазейки, так что тебе нетрудно будет проникнуть туда. А когда попадешь внутрь, там, по всей вероятности, никто тебе ничего не скажет, если ты не сделаешь ничего, что может вызвать чье-либо подозрение. Если, однако, встретится тебе какое-нибудь препятствие, то скажи, что падре Кристофоро из *** знает тебя и ручается за тебя. Ищи ее там. Ищи с упованием и… со смирением. Помни, что ты пришел искать здесь не малость: ты ищешь живого человека в чумном лазарете! Знаешь ли ты, сколько раз на моих глазах менялись несчастные здешние обитатели? Сколько я видел людей, которых уносили отсюда, и как мало их вышло! Иди готовый на всякую жертву…
– Да, я все понимаю, – прервал его Ренцо, отводя глаза в сторону и меняясь в лице, – я понимаю. Послушайте, я пойду, буду высматривать, разыскивать в одном месте, в другом, обыщу весь лазарет вдоль и поперек… и если я не найду ее…
– Что, если не найдешь?.. – сказал монах с серьезным и выжидающим видом, со взглядом, который предостерегал.
Но Ренцо, у которого от бешенства, вспыхнувшего при одной мысли о таком неудачном исходе, померк свет в глазах, повторил свои слова и продолжал:
– Если я не найду ее, постараюсь найти кое-кого другого. В Милане, или в проклятом его палаццо, или на краю света, или хоть в самой преисподней, а уж я разыщу этого негодяя, который разлучил нас, этого мерзавца, не будь которого, уже двадцать месяцев как Лючия была бы моей женой. И если нам суждено было умереть, мы бы хоть умерли вместе. Если он еще жив, я его отыщу!..
– Ренцо! – сказал монах, схватив его за руку и еще строже глядя на него.
– И если я найду его, – продолжал Ренцо, совершенно ослепленный гневом, – если чума еще не расправилась с ним… Прошло то время, когда презренный трус, окруженный своими брави, мог доводить людей до отчаяния да еще издеваться над ними. Пришло нам время встретиться лицом к лицу, и уж я по-своему расправлюсь с ним!
– Несчастный! – закричал падре Кристофоро голосом, к которому вернулась вся его былая сила и звучность. – О несчастный!
И голова его, опущенная на грудь, поднялась, щеки загорелись прежней жизнью, и в глазах засверкал огонь, в котором было что-то страшное.
